Чужие.

— Скажи мне, что стало не так? Оба не знали ответа. Стечение времени? Возможно. Отсутствие чувств? Сукуна надеялся, что это страшный сон. Кошмар. Что это нереально. Ведь он же любил, в первый раз за все это время позволил себя влюбиться. Влюбиться в мальчугана, который был слишком зрел для своих лет, влюбиться в того, кто смог дать ему отпор, в того, с кем ему было интересно. А любовь ли это была? — Ты разлюбил меня? Ответа не последовало. Ответа уже давно не следовало. Когда-то два опаленных самым сильным чувством сердца стали чужими. Искра зажглась только у одного, другой прекрасно делал вид. Только вот кто это был? Двуликий не может дать на это ответа, оба варианта уничтожали, разрывали изнутри, в оба варианта не хотелось верить. Хотелось верить, что снова смогли зажечься оба. — Зачем ты это сделал? А Мегуми не знает. Просто не знает. Оно получилось само, близость, резкий контакт, старый близкий друг. Хотел ли он изменять Сукуне? Не уверен, не знает, просто не знает. Такое чувство, что давно перестал знать, что он хочет. Тоска съедала его изнутри, выворачивала на изнанку и заставляла из раза в раз бороться с собой. И бороться с ним. С чувствами к нему, с разочарованием, восхищением, презрением. Другой стал отдушиной, иллюзией, комфортом, который так давно хотелось почувствовать. *** — Я никуда не уйду, я буду рядом, я тут, Сукуна, все хорошо, — тощие пальцы оглаживают щеки тысячелетнего проклятия, мягко успокаивая, прямо как какого-то дворового кота, который впервые дал себя погладить, — я сделаю все, но не уйду. — Ты так уверен в этом, почему? — изумрудные глаза смотрят прямо в душу двуликому, он боится верить, точнее привык, что лучше не верить, лучше не влюбляться, ведь потом точно станет хуже, тебя точно предадут. — Я хочу быть с тобой. Не важно, просто хочу быть рядом, — Фушигуро нежно целует Сукуну в лоб и остается так на пару секунд, успокаивая дрожащее тело своего возлюбленного. — Я люблю тебя. Кто же знал, что проклятия могут любить в ответ? *** Все случилось резко, слишком резко. Ни один еще до конца не понял почему и как. Для одного отправной точкой стало начало их отношений, другому казалось, что все хорошо до последнего момента. Что он любит, готов давать любовь в ответ, стараться, быть лучше, заботливее, стать сильнее. Никогда Ремен не думал, что будет отдаваться для другого человека, это ведь не в характере короля проклятий, это не в характере самого Сукуны. А Фушигуро просто любил, без задней мысли, без желания поиграть, просто взял и влюбился. И ему пришлось нести эту боль опаленного любовью сердца пока сердца не осталось. Но любовь эта стала пыткой, стала сжигать изнутри, пока тот совсем не потух. Он отдавался, полностью, весь, даже когда было хорошо, даже когда было плохо. Был готов сделать все ради Сукуны, даже то, что раздирало сердце в маленькие клочья. Тот это ценил, или думает, что ценит. Но ведь потеряв ты всегда осознаешь то, что на самом деле у тебя было. Сукуна осознал. До боли в сердце, до разжигающих смертельное пламя слез. До ненависти, презрения, а потом снова любви. Фушигуро Мегуми был для него самым красивым цветком, лепестки которого сожгли собственные прикосновения, а сердцевина устала терпеть издевательства. — Мы устали друг от друга. Стали чужими. Я не хочу мучать нас, вот и все. Ответа Сукуны не последовало. Он все еще не мог поверить, как будто так не должно быть, как будто он думал, что по-настоящему разучился чувствовать, это ведь людская прихоть. Это ведь прихоть слабых. Но прихотью слабых оказалась иллюзия, что все хорошо. Что он может исправить это. Надежда, что раз он готов бороться, с новыми силами, с новым желанием, то ему обязательно пойдут навстречу. Прихотью слабых оказались мысли, что если каждый день уничтожать человека, тот никогда не даст отпор. Фушигуро Мегуми предал Сукуну три раза, Сукуна Ремен делал это каждый день. *** — Хей, что ты делаешь? — Фушигуро звонко смеется, ближе прижимая парня, залезшего щекотать его прямо под футболку холодными руками. — Да так, решил снова раззадорить тебя, — легкие поцелуи в шею, исходящее тепло, самый настоящий комфорт, — я не хочу, чтобы ты грустил, я не хочу, чтобы тебе стало хуже. Мегуми, ты знаешь, я рядом. Поговори со мной. — Я… я не могу… я даже не хочу. Это так, пустяки, забей, все хорошо, — Мегуми снова оглаживает пальцами щечки парня напротив, нежно улыбаясь, чувствуя самое настоящее тепло за последние пол года, заново осознавая, какого на вкус это чувство, заново осознавая, какого это, когда эти чувства греют, а не сжигают дотла. — Тогда я буду рядом, до конца, как это было всегда, Мегуми, ты мне дорог и я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Норитоши-кун. *** — Я не хочу терять тебя. Неважно кем была сказана эта фраза, больно одинаково. Больно до глубины души, казалось, что так глубоко даже быть не может, не может разрывать от этой фразы. Она ведь должна дарить облегчение? Не все потеряно, можно же снова любоваться, любить, заботиться о любимом цветке. Но та ли забота это будет? Точно ли цветок в ней нуждается, а не это снова самообман и надежда, что ты кому-то нужен? — Это все? — Я никогда не умел обманывать. — А я никогда не умел верить тебе. Когда же успели два пылающих любовью сердца стать друг другу чужими? А может и не любили они вовсе.