Passenger

      – Ну как, успокоился? – произносит Майк, как только я отвечаю на звонок. Самая худшая фраза для того, кто хочет помириться. Только вот мириться-то он как раз и не собирается, это мне ясно. – Вернись, давай перепишем эту фигню.       Я замираю, едва не выронив из рук ключи от дома. Потрясающий уровень наглости, странно, что мёртвые птицы от такого с неба не посыпались. Он совсем охренел?       – Я уже дома, Майки, и обратно не поеду, – дёргаю дверь, и хлопаю ею за спиной, срывая злость. Не нужно было вообще брать трубку, хотел же звук выключить. Стоит слушать свой внутренний голос хоть иногда.       – Хм, – тянет, словно удивлён отказом. Ну да, все же должны тут же кидаться делать то, что Шинода попросит. Наш золотой мальчик. Не тут-то было, мать твою. – Но ты же понимаешь, что нам всё равно придётся это сделать? Не сегодня, так завтра.       Я глубоко вздыхаю, отнимая трубку от уха, зная, что он дождётся ответа. Медленно набираю стакан воды, делаю глоток, стараясь держать себя в руках. Всегда так – он выводит меня, и я перехожу на ругань и крики. И на моём фоне его ровный тон предстаёт в более выгодном свете.       – Вообще-то нет, – представляю, как он взбесится. – Ты записал уже несколько десятков вариантов этой сраной строчки, выбери среди них.       – Они не подходят. Послушай…       – Нет, это ты послушай! Короткий вариант устроил всех, кроме тебя. Может, это с тобой что-то не так? Если бы ты так не придирался к каждой мелочи, альбом уже давно был бы закончен, – стараюсь звучать расслаблено и саркастично. Выходит так себе. Даже мне слышно эту фальшь, а он уж точно понял, что я едва сдерживаюсь. Как же бесит, что я никогда не умел прятать эмоции.       – Не будь ребёнком, Честер, – почти вижу, как он трёт глаза кончиками пальцев. – Ладно, ты выдохся, обсудим это завтра.       Едва не задыхаюсь от бешенства. Что я там говорил о дохлых птицах? Вот сейчас самое время. Я в ступоре, все слова разлетаются из моего раскрытого рта совершенно беззвучно. Никого не волнует, что я половину дня записывал одно и то же, выжимая из лёгких весь воздух, изощряясь в способах исполнения. И всё равно не угодил, заслужив только двухчасовой вынос мозга и крупную ссору с криками – моими, конечно, – и хлопаньем двери. Но ему всё мало, он хочет продолжения. Что ж, он его получит.       – Знаешь что? Делай, что хочешь! – выливаю воду в раковину, думая, как здорово было бы выплеснуть её ему в лицо. Место в стакане свободно для скотча. Где-то тут была бутылка. – У тебя достаточно материала для работы, так что в ближайшие дни сможешь обойтись без меня. Завтра утром я улетаю в Аризону.       – Ты не можешь. У нас сроки.       – Мне плевать, Майки, – пью залпом, не различая вкуса. Борюсь с желанием положить трубку прямо сейчас. – Я семью не видел уже две недели. А вот тебя, напротив, в моей жизни слишком много.       Майк молчит, я жду. Он молчит, и я пью. Донышко стакана смотрит на меня, когда он наконец сбрасывает звонок.       Ну и отлично, к чёрту. К чёрту тебя, Шинода.       Как же он достал меня. С этим чёртовым альбомом, со своими вечными требованиями, придирками и идеями. Со своей серьёзностью и дедлайнами. Со своей работой, из-за которой мы уже чёрт знает сколько времени не общались просто так, просто потому что хочется. Да и не хочется уже. Кажется, мы совершенно перестали понимать друг друга. Когда это началось? С мелких, незаметных разногласий, дружеских перепалок выросло в то, что мы сейчас имеем – невозможно даже находиться рядом, чтобы не бесить друг друга.       Мне действительно стоит слетать к семье, повидать Талинду и Тайлера – они сбежали из города, чтобы не мешать мне работать. Конечно, я соскучился, но это только часть правды. Сам понимаю – я просто хочу спрятаться от Майка хоть на пару дней, свалить подальше, отключить телефон, чтобы он не мог до меня дотянуться.       Хмель быстро даёт в голову, я стою в тишине пустой кухни, и гнев внезапно сменяется глухим раздражением и растерянностью.       Боже, как это могло произойти? Я не хочу видеть человека, в котором души не чаял. Столько лет смотрел на него с восхищением, ловил каждый его взгляд, каждое движение, благодарил небеса за каждую подаренную мне улыбку. Любил его так сильно, как только умел. За то, что он всегда был рядом, с самого начала поддерживал меня, горой за меня стоял, разгребал моё дерьмо. За то, что он такой восхитительный, такой талантливый, остроумный, такой невероятно красивый. Почему я перестал это замечать? Когда появился этот напряг в наших идеальных взаимоотношениях?       Когда? Два месяца назад, когда разосрались вдрызг из-за не складывающейся лирики? Когда я кричал, а Майк бил о кафельный пол студии одну кружку за другой, хмурился и презрительно кривил губы. Тогда я впервые заметил в его глазах неприкрытую ненависть, ярость, направленную на меня. До этого я вообще не думал, что Шинода так умеет.       Нет, тогда мы уже были на взводе. Раньше из-за такой ерунды мы бы только посмеялись, нашли бы решение – обсудили бы с парнями или монетку кинули, в конце концов. Но мы словно искали повод сцепиться и использовали первый подвернувшийся, каким бы мелким он ни был.       Может быть, полгода назад, когда я проспал по глупости и здорово опоздал на встречу с боссами Warner?              Телефон вибрирует на прикроватной тумбе, снова и снова вспыхивая экраном, жужжа, словно огромная муха. Мне не хочется открывать глаз – кажется, я только недавно лёг, но он всё никак не может заткнуться, и я поднимаю трубку, даже не взглянув на экран.       – Твою мать, Беннингтон! – Шинода шипит так громко, что мне нет нужды прижимать телефон к уху или включать громкую связь. – Где тебя черти носят? Живо тащись сюда.       Тогда мне ещё не было плевать на его недовольство, поэтому я вылетаю из дома, не успев толком проснуться, на ходу натягивая одежду и поминутно чертыхаясь.       Когда я примчался, мне пришлось перед всеми извиниться, но в целом всё нормально, ребята быстро вводят меня в курс дела. А Майк игнорирует весь оставшийся день. Каюсь, я виноват, не захотел вовремя уйти с тусовки прошлой ночью, лёг под утро, забыв про будильник. Но к чему эти показательные наказания?              Резкий вкус скотча бьёт по рецепторам, я морщусь и ищу в морозилке лёд. Несколько кубиков летят в стакан с негромким «бульк» и каплями, осевшими на стекле и пальцах. Уже тогда реакция Майка была избыточной. Сейчас, спустя время, я это понимаю. А тогда мне не было до этого никакого дела, я не задумался о таких сложных материях, как поиск причин такого поведения.       Что же с нами случилось? Нисколько не сомневаюсь, что перемены произошли с нами обоими.       За окном раздаётся громкий автомобильный гудок, я болтаю лёд в стакане. Обычном стакане для воды, не подходящем для благородного напитка. Впрочем, плевать, я ведь сейчас даже вкуса его не различаю.       Гудок раздаётся снова, протяжный, раздражающий. Потом ещё один, короткий. Иду к окну, думая о том, не бросил ли я впопыхах машину посреди дороги, выглядываю, отводя рукой занавески. Моя ласточка припаркована у дома, всё путём, только вот рядом с ней на подъездной дорожке стоит синий мерседес Шиноды. Вот чёрт. Если он хотя бы заикнётся о том, чтобы везти меня обратно на студию, клянусь богом, я его ударю. Я сегодня уже достаточно вытерпел, хватит.       Я делаю ещё глоток из стакана, сохраняя нейтральное выражение лица и не делая ни шагу. Шинода меня тоже приметил, смотрит нетерпеливо, слегка выгибая бровь, и снова жмёт на клаксон. Долго, как бы намекая, что собирается торчать здесь всю ночь, если я к нему не выйду. Я закатываю глаза и отхожу от окна. А что, собственно, будет, если я к нему не выйду? Зайдёт? Помнит ведь, что я вечно забываю запереть дверь. Будет слишком глупо пойти и повернуть замок сейчас? Ребячество, право слово. Но и он мог бы позвонить в дверь, а не устраивать это представление. Что же, ладно. Скотч остаётся на обувнице в холле, я мельком смотрюсь в зеркало, и мой уставший вид меня совсем не радует. Потухшие глаза, что я не замечал до этого момента, наверняка появились много раньше. М-да, не слишком располагает к свиданию.       Жаркий воздух летнего вечера не отрезвляет, не помогает голове соображать свободнее. Мозги похожи на пепельницу, мысли запорошены пеплом чего-то, что я раньше ценил так сильно, а теперь даже не могу вспомнить, что это было. Как найденные на дальней полке в гараже коробки с детскими сокровищами, старыми потрёпанными игрушками, тёплыми камушками, гладкими стёклышками, уже не нужными взрослым.       Останавливаюсь перед капотом, скрещивая руки на груди, жду, что он откроет дверь и подойдёт, чтобы мы могли поговорить, обсудить то, чем ещё он сегодня хочет вымотать мне всю душу. Но Майк всё так же сидит за рулём и смотрит на меня, безэмоционально, выжидательно, копируя моё собственное выражение. Момент затягивается, и я психую. Ладно, чёрт бы с ним. Срываюсь с места, падаю на пассажирское сиденье и хлопаю дверцей, наверное, слишком сильно. В машине Майка пахнет сандаловым деревом и мятой, может быть чем-то ещё. Я молчу, только бросаю на него короткий взгляд. Лонгслив мятый после долгого рабочего дня, рукава собраны к локтям. Зато причёска всё такая же идеальная. Шинода заводит мотор, он на меня не смотрит. Ни одного беглого взгляда, и я внезапно чувствую укол обиды, как раньше, когда мне хотелось, чтобы он смотрел только на меня, когда я чудил и творил ерунду ради этих его взглядов.       Накатывает внезапная апатия, я понимаю, что успел накидаться вискарём. Пусть везёт, в конце концов, дать ему в морду можно и в студии. Даже лучше, не стоит дарить соседям возможность наблюдать грязную драку.       Мне кажется, никогда раньше мы не дрались, и мне всё ещё не хочется, чтобы это изменилось. Пусть я в молодости был тем ещё забиякой, но парни научили меня, что в семье споры решаются мирно. Словом, не кулаком. Они научили меня, особенно он, Майк, говорить о своих чувствах, научили быть откровенным.       – Куда мы? – тихо спрашиваю я, когда он выезжает на проспект не в ту сторону. Мне не слишком интересно, я просто устал.       – Прокатимся.       Отлично. Надеюсь, он убьёт меня и закопает в лесу.       Голос у него глухой, какой-то бесцветный, что ли. Я не отвечаю, думаю о том, что чем меньше слов произнесено, тем меньше вероятность разругаться снова. Всё равно аргументы давно закончились, так что ни к чему хорошему это не приведёт. Захочет поговорить – что ж, я прямо здесь. А нет – пусть катает по городу молча, всё равно до завтрашнего утра я совершенно свободен.       Небо прорезают розовые и оранжевые полосы заката, где-то сверху уже совсем темно, и чёрные силуэты пальм похожи на трафареты. На эстакаде не слишком много машин, и я бы удивился, если бы мне сегодня было до этого дело. Я прислоняюсь виском к стеклу, слегка прохладному, лениво рассматриваю соседние автомобили и то, как нам наперерез летит самолёт.              – Не, чувак, не уговаривай меня, – Майк смеётся и треплет Брэда за плечо. – Я уже не в том возрасте, чтобы бухать всю ночь, а потом спать в самолёте. Никаких баров сегодня.       – Ладно, ты ещё пожалеешь, – Дэлсон демонстрирует белозубую улыбку. – Мы с Ханом и Фениксом идём. Сейчас ещё позвоню Чезу, он наверняка тоже захочет.       Звонить мне, вообще-то, не обязательно – я стою в коридоре прямо напротив открытой двери, просто парни меня не видят. Как раз собирался зайти.       – Не трудись, он не пойдёт, – говорит Майк, и я останавливаюсь, не успев переступить порог.       – Почему?       Да, мне тоже интересно.       Вообще-то, скорее всего, я бы и правда отказался. Последнее время стараюсь не пить без веского повода, а очередной отыгранный концерт — это, конечно, отлично, но если отмечать каждый – никакого здоровья не хватит. Но почему Майк сказал это так категорично?       – Верь мне, бро, – Шинода таинственно подмигивает и опять смеётся, вроде как это шутка такая. Вроде как, он знает что-то, чего не знают остальные. Как если бы у нас были другие планы или что-то ещё.       А их не было, мы ни о чём таком не договаривались. С чего это он всё решил за меня?       Я разворачиваюсь и иду по коридору, разрываемый противоречиями. Одна часть меня хочет вернуться и всё выяснить, другая настаивает на том, чтобы пойти в бар ему назло. Почему он решил, что может за меня решать? А даже если и может, то почему лишает хотя бы возможности выбора?              Самолёт оставляет за собой след в небе, как все эти дурацкие воспоминания оставляют липкие пятна в моей душе. Машина несётся по трассе к выезду из города, в салоне даже музыка не играет, хотя обычно Майк не упускает ни минуты времени, всё время что-то слушает, следит за новинками, молодыми исполнителями, подающими надежды, или ищет вдохновение в любимых треках. Но не сегодня. Он сосредоточен на дороге и хмурит брови, явно о чём-то размышляя. Если он всё же решил бросить меня в лесу на съедение койотам, то увы, я уже достаточно собрался, чтобы найти в себе желание сопротивляться.       Я тогда, кстати, так ничего и не решил. Не пошёл к Майку, не пошёл к парням. Просто заперся в номере и заказал несколько бокалов маргариты. И не подошёл к телефону, когда он мне позвонил. М-да, гордиться здесь нечем, Честер, прямо в духе подростковой истерики.       Сажусь ровно и опускаю стекло, впуская в салон любопытный ветер. Уже стемнело, и воздух запах прохладой, или просто за городом холоднее. Холмы мелькают тёмными мрачными громадами, заросшие невысоким кустарником, теряются во мраке за границей света фонарей на трассе. Майк протягивает руку и выключает кондиционер, опускает стекло и со своей стороны тоже. Ветер мечется по салону, треплет его неприлично отросшие волосы, портя причёску, но ему, кажется, всё равно. Мне хочется провести по ним рукой, зарыться пальцами, лохматя ещё больше, чтобы он перестал быть таким правильным, таким строгим, неприступным. Непонятным. Раньше я всегда мог понять, что он чувствует, о чём думает, чем загружен его гениальный мозг. Но не теперь. Может, это я разучился, деградировал, растерял навык, забросив тренировки. Раньше ведь выходило так естественно, с самого начала, даже не задумываясь.       Блики света мелькают у него на лице через равные промежутки времени, и только так я понимаю, что смотрю на него. Смотрю на него, и пока он молчит, могу представить его таким, каким помню, каким он был лет пять-десять назад, в шмотках, которые сейчас смотрелись бы смешно, с пухлыми юношескими щеками, не скрытыми ухоженной бородкой. Представить моего Майка, который когда-то так быстро и «навсегда» стал моим. Смотрю, и мне не хочется ругаться. Даже не хочется отвести взгляд. Вспоминаю, что мой телефон остался на кухне. Надеюсь, что Талинда не перепугается, что я не беру трубку. Не знаю, станет ли она звонить Майку, если не дозвонится мне. Раньше бы стала, тут же, ещё даже не успев заподозрить неладное. А теперь… она же знает, что мы уже не общаемся так, как прежде. Где она станет меня искать?       – Могу позвонить?       Ему требуется пара секунд, чтобы понять, чего я хочу. Видно, глубоко зарылся в своём самокопании. Или планах о моём закапывании, ага.       Звоню Тэл, объясняюсь, обещаю перезвонить утром. Стараюсь, чтобы голос был беззаботным, как она любит. Она удивлена, что я с Майком, слышу; не торопится радоваться, но и не беспокоится. Я кладу трубку, не спешу отдавать телефон. Он тёплый – Шинода выудил его из кармана джинс, – успокаивающей тяжестью лежит в ладони.              – Эй, ты что это делаешь?       Я перекатился на другую сторону кровати, нажимая кнопку отправить. Уже десяток несуразных сообщений от имени Майка красуется на форуме, а он только заметил. Я бы успел взять кредит на его имя, если бы захотел.       Хохочу как придурок, уворачиваясь от его рук, пока фанаты сходят с ума, пытаясь вникнуть в суть. Шинода тоже смеётся, он не злопамятный. И к тому же ещё не знает, что я там понаписал. Скатываюсь на пол, подпрыгиваю, вылетаю в коридор отеля. У меня есть ещё парочка идей, так что нельзя допустить, чтобы он догнал меня слишком скоро.              А это когда было? Мозг сегодня выдаёт воспоминания как-то несвязно, скачет по разным временным промежуткам, и я даже не могу вспомнить год. Тогда ещё всё было здорово, всё было легко. Между нами, я имею ввиду, не во всём остальном. Может, в этом дело? Я искал в нём спасения, когда моя жизнь разваливалась на куски. А когда всё более-менее наладилось, он перестал быть мне нужен? Нет, лажа какая-то.              – Привет, трудяга. Нужна помощь?       Его звонок отрывает меня от работы, я выхожу из комнаты, где ребята и продюсер отслушивают записанный сегодня материал. Райан говорит, что всё получается как нельзя лучше. Я немного вымотан работой на две команды, надеялся закончить здесь до того, как начнётся запись нового альбома Linkin Park, но не вышло. Приходится совмещать, и это не слишком хорошо сказывается на моих нервах.       – Нет, закончили ещё песню, – упираюсь лбом в стену, чувствуя прохладу штукатурки. – Осталась одна, так что не волнуйся, скоро я снова буду полностью в твоём распоряжении.       Сам не знаю, отчего звучу так едко, будто это Майк виноват в том, что я на взводе. Я ведь сам всё это затеял, так что нет повода срываться на нём.       – Я подумал, может, мне подъехать, послушать. Я мог бы что-нибудь посоветовать.       Он лезет не в своё дело, вечно хочет всё контролировать, всё, до чего может дотянуться. Переделать всё под себя, не оставить ничего, что было бы только моим. Как уже поменял под себя всю мою жизнь.       – Нет, Майк, я же сказал, я разберусь сам, – говорю резко, грублю ему и ничего не могу с этим поделать. – Мне нужно идти.       Вешаю трубку и выдыхаю, кажется, в горле слегка першит. Слышу, как Амир зовёт меня, и забываю о звонке.              Ладно, по крайней мере, за это дерьмо мне хватило мозгов извиниться, даже почти сразу. Крыша тогда знатно ехала, вот и сорвался. Когда альбом всё-таки был записан, я тут же притащил мастер-диск к Майку домой, с твёрдой решимостью больше никогда не писать музыку, если он не одобрит. Видели бы вы его лицо, когда я постучался в заднюю дверь его дома с диском в зубах, лохматым букетом цветов в руках и щенячьими глазами. Цветы, конечно, в итоге достались Анне, но нужный эффект был произведён – меня назвали идиотом и простили.       Мне, вообще-то, не трудно извиниться, когда я знаю, что не прав. Но что делать, когда не знаешь, кто виноват?       – Что за херня с нами происходит, Честер?       Я даже вздрагиваю, услышав его голос, как будто вообще забыв, что мы здесь ради того, чтобы выяснить отношения. Смотрю на его руки на руле и вспоминаю, что раньше его присутствие всегда вселяло в меня уверенность. Всё рассыпалось, Майк, – хочу сказать я. Я больше не знаю тебя, ты не знаешь меня, мы чужие друг другу, несовместимые люди. Чувствую именно это, но знаю – пытаюсь убедить себя, – что это ложь. Не хочу ему врать и поэтому молчу.       – Знаешь, когда это началось? – Шинода поворачивает ко мне голову, смотрит долго и внимательно, и я даже начинаю переживать, сам кидаю взгляд на дорогу, чтобы убедиться, что мы не летим навстречу фуре или что-то ещё. Мне неловко под его взглядом, и я вздыхаю свободнее, когда он его всё же отводит. Мне нужно ответить, иначе он подумает, что я его игнорирую, а он это ненавидит, не выносит.       – Я не знаю, Майки, – почему мой голос звучит так жалко? – Я пытался понять, правда, но в голове всё перемешалось.       Он прикусывает губу и убирает упавшие на лоб пряди. Они тут же снова вздыбливаются под порывами ветра, но хотя бы не мешают.       – Мне кажется, я вспомнил, – говорит тихо, словно сомневаясь, что стоит этим делиться, и я едва его слышу.       – Тогда зачем спрашиваешь? – я усмехаюсь, но мне не смешно. Я хочу знать, где мы споткнулись.       – Надеялся, что ты предложишь другой вариант, менее… неприятный, – он морщится.       Неприятный для меня или для него?       – Извини, не могу тебе помочь.       Пытаюсь набраться терпения, потому что он опять замолкает. Хочется поторопить его, это ведь важно, я нервничаю, я пьян, не тяни, я схожу с ума. Но я только смотрю, чтобы доказать, что я тоже вырос и могу держать себя в узде. Мои пальцы влажные, я вытираю их о колено, верчу в руках мобильник, как маленькая девочка на первом свидании.       – Я предложил тебе записать сольник.       Поднимаю на Шиноду непонимающий взгляд, растерянно смотрю на его профиль, пытаясь понять. Сольник? Но это же было так давно! Три с лишним года прошло, так?              – Она не подходит.       – Сам слышу.       Песня и вправду не подходит, ни к концепции альбома, ни по звучанию. Слишком личная, слишком пронизана мной, моей дурацкой болью. Совсем не в тему. Но от этого не менее обидно, что он озвучивает это вот так, прямо. Знает ведь, как я к ним отношусь. Знает, что этот год дался мне тяжело.       Я бы хотел выпустить эти треки. Но для этого мне понадобится другая группа. Майк, как всегда, читает мои мысли:       – Может, тебе тоже стоит собрать сайд-проект?       Я хлопаю ресницами, пытаясь осознать, как это. Моя группа? Где всё будет так, как мне захочется? Только мне?       – Вообще-то, я мог бы, – тяну я и замечаю, что Майк хмурится.       Он смотрит на меня оценивающе, вопросительно подняв брови. Предложил опрометчиво, а теперь думает, потяну ли? Один, конечно, не потяну. Но идея любопытная.              Тогда? Мне показалось, что его разочаровал мой ответ. Он ждал, что я примусь заверять, что другая группа мне не нужна, что я не смогу без них, без него? Да, может быть тогда между нами впервые что-то треснуло, первый камушек в стекло – и тонкие веточки трещин побежали во все стороны.       Мы не ругались, ведь он уже выпустил свой альбом, и не ему было меня попрекать этим. К тому же, я дождался релиза Minutes to Midnight, и ни в коем разе не отнимал времени у группы. Майк ничего не говорил прямо, не отговаривал, но мне всё равно казалось, что он не верит в мои силы. Казалось, что он считает это глупой затеей, и что мне не стоит даже начинать. А я упёрся. Решил сделать, во что бы то ни стало. Позвонил Райану, собрал команду. Начал работать и не просил у него помощи.       – Но ведь ты сам предложил.       – Знаю. И тут же пожалел об этом.       Мне хочется, чтобы он смотрел мне в глаза, но для этого придётся остановить машину, а я не хочу ему это предлагать. Мне кажется, ему так легче говорить, когда он занят чем-то ещё.       – Почему?       Он кидает на меня взгляд и коротко улыбается:       – Я очень ревнивый, Чез.       Ты? Ты чего?              – Тур? У нас тут работа идёт, вообще-то, – Шинода недовольно барабанит пальцами по столешнице.       В кафешке никого, кроме нас и уставшей официантки, мечтающей о том моменте, когда её ночная смена подойдёт к концу. Наша уже закончилась полчаса назад, и я тоже мечтаю о том, чтобы добраться до постели. Но сначала мне нужно поговорить с Майком. Он тянет свой кофе и всем видом показывает, что я несу ерунду.       – У нас всегда работа, – я пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто. – Я медлил с сайд-проектом, ждал, пока мы закончим MTM, пока отъездим тур. Ты тут же начал говорить о следующем альбоме, не оставив мне шанса. Хотя ты ведь сам предложил мне это.       Кидаю в рот крекер, смотрю вызывающе. Да, он так торопился опять начать работу, словно его кто-то гнал. У меня не оставалось выбора, кроме как молча взяться за Dead by Sunrise.       – Но альбом я записал и теперь хочу показать его людям. Всего месяц, Майк, и то половину времени я буду дома.       Чёрт, ощущение, будто я отпрашиваюсь. Наверное, так и есть.       – Мне это не нравится, – мой тон, кажется, его не смягчил. – Это будет нас тормозить.       Я хмурю брови. Мы как будто на разных языках говорим. Совершенно его не узнаю.              Мы поехали в тур, несмотря на то что Майк был против, и мне так и не удалось его переубедить. Но я изо всех сил старался быть рядом тогда, когда нужен был в студии, постоянно звонил ему, чтобы быть в курсе наших дел, знать, как продвигается работа. Всегда брал трубку, когда звонил он, в любое время дня и ночи, сбегал с тусовок, чтобы поговорить с Майком, когда ему было нужно моё мнение, писал сообщения во время интервью, проверял телефон, ещё не успев отдышаться после выступления.       – Я не понимаю. Ты боялся, что DBS будут отнимать моё время.       – Я боялся, что они отнимут тебя.              – Ты издеваешься? Мы уже дважды перенесли выход!       – Но это не моя вина, Майк!       Я ещё не кричу, но близок к этому. Зачем я вообще позвонил? Он и так был зол, когда я улетел в Японию, а теперь, наверное, убьёт меня при встрече. И ему плевать, что меня не будет всего две недели – что это за тур в сравнении с масштабами Linkin Park? Он считает, что я запарываю альбом. Так что, вероятно, и в переносе релиза тоже я виноват. Что же, конечно, найти козла отпущения всегда удобно.       – Но это именно ты будешь развлекаться со своими новыми друзьями, пока мы с парнями будем пытаться всё исправить.       Его слова бьют в самое сердце, презрительный тон режет слух, и я окончательно перестаю понимать, чем это заслужил.              И мы, конечно, натянуто, но помирились, я свалил в Европу с DBS, а Майк тогда вообще перестал мне звонить, вроде как, чтобы не мешать. Но я знаю – он просто бесился.       Да. Этой зимой мы начали ругаться в открытую, больше не сдерживая себя рамками приличия или воспоминаниями о прошлой привязанности. Всё, что копилось несколько лет, вылилось в это постоянное перегавкивание.       Ревность? Серьёзно? Никогда не думал о нём, как о ревнивце. Не замечал… Я с силой провожу ладонью по лицу. Каким же наивным я был. Мерседес летит по шоссе, свет фар разделяет полосу на равные части, впереди светятся стоп-сигналы чужих автомобилей, редкий поток несётся прочь от города. Ветер бьёт в лицо, и я думаю, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь двинул мне посильнее. Он думал, что я уйду из группы? Что мне понравится эта самостоятельность, понравится отсутствие рамок, не только стилевых, но и концептуальных, границ тех идей, которые я для него воплощал. Мне понравилось, но это не значит, что я не люблю эти чёртовы границы. Почему он никогда мне не говорил? Это глупо.       – Это глупо, – повторяю я вслух и начинаю тараторить, спеша исправиться. – То есть, ты же знаешь, что я бы никогда не ушёл, я, блять, люблю эту группу! Никто не заменит то, что мы делаем вместе, Майк. И ты знаешь, что я…       Я запнулся, оборвав сам себя, внезапно вспомнив одну маленькую деталь.              – Господи, Честер, отстань!       Шинода смеётся, пытаясь отпихнуть меня ногой на другую сторону разворошённой постели, но я цепкий, от меня так просто не отвяжешься. Я усаживаюсь верхом на его бёдра, придерживаю за запястья и кусаю за мочку уха, шумно пыхтя. Моё дыхание щекочет ему шею, он хихикает и елозит подо мной, пытаясь вывернуться, но не прилагает особых усилий. Его ненаглядный ноутбук уже забыт, и всё внимание – мне.       – Ни за что.       – Ты самый надоедливый тип из всех, кого я знаю, – бормочет Майк, но целует в угол челюсти, чтобы сгладить впечатление от резких слов. Его скромного чмока мне мало, я тянусь к его губам, не давая шанса избежать поцелуя. Он всегда такой – дразнит меня, чтобы я не расслаблялся. Чтобы не забывал.       – Я никогда от тебя не отстану, – шепчу, пытаясь восстановить дыхание.       – Это громкие слова, Честер, – он улыбается, вижу своё отражение в его тёплых тёмных глазах. – Всё меняется.       – Не надейся.              Шинода горько улыбается – знает, что едва не слетело с моего бестолкового языка. И мне было бы не жаль для него этих трёх слов, только мне внезапно становится стыдно. За многие годы я вывалил на него множество красивых слов, обещаний и клятв. Я верил в них искренне, и поэтому не стеснялся говорить. И быстро затолкал обратно себе в глотку, когда всё стало так сложно, забрал назад, вместо того чтобы за них бороться.       – Ты ведь не только о музыке говоришь, – спрашиваю без малейшего намёка на вопросительную интонацию.       Кажется, я краснею. Хорошо, что в салоне темно. Он качает головой, подтверждая мою догадку, и я сжимаю ладонь в кулак. Кретин. Я молчу, смотрю в окно, не зная, куда мне деться. Я бы провалился сквозь землю, если бы сумел. Я думаю, и думаю, и думаю, и последние остатки хмеля выносит ветром из моей тупой башки. Есть что-то ещё. Не может всё быть так просто, так глупо. Копаюсь в себе, прокручиваю воспоминания, его слова снова и снова звучат в голове.       Не в ревности дело. Не Майк всё сломал. Я захотел свободы, захотел вырваться из-под его контроля. Поэтому так уцепился за его слова о сайд-проекте. Поэтому упёрся рогом, когда стоило прислушаться, пойти навстречу, найти компромисс. Конечно, он бы ничего не испортил, если бы я позвал его на помощь, это бы только пошло на пользу. Но я хотел сам, всё сам. А самое главное – без него. Чтобы доказать – себе и ему, что я могу, что я что-то из себя представляю. Как дурной подросток, старающийся выйти из-под опеки родителей, воспринимающий всё в штыки.       Я поворачиваюсь обратно, глазею на него, словно впервые за последние пару лет. Он невероятный. Как я мог быть так слеп? Я как будто намеренно не смотрел на него, не слушал, отказывался с ним разговаривать. Чтобы забыть о своих чувствах, о своём восхищении, отречься от своей зависимости – последней и самой сильной.       – Когда мы последний раз… – начинаю я, в шоке округляя глаза.       – Перестань, – он смеётся, и я вижу, что мои пошлые мыслишки слегка разрядили обстановку. Но это ужасно. Серьёзно, как я мог отказаться от его тепла? От того, что столько лет держало меня на плаву.       И я не знаю, что он думает об этой стороне вопроса. Его отношение могло измениться, может, ему это больше не нужно. Но я остро ощущаю потребность в прикосновении, как будто кто-то снял пыльный мешок с моих чувств. Кладу ладонь ему на бедро, сжимаю пальцы на джинсе. Майк стреляет в меня глазами, но ничего не говорит, и я воспринимаю это как разрешение. Как позволение. Придвигаюсь ближе, не сводя с него жадных глаз, говорю вкрадчиво:       – Быстрее.       Он снова не отвечает, но я чувствую пальцами, как слегка напрягаются мышцы, как подошва кроссовка сильнее давит на педаль газа. Он подчиняется моим словам и меня от этого бросает в дрожь. Я снова чувствую себя наркоманом в ломке. Мне нужно больше, мне нужно с ним, мне нужно чувствовать его контроль. Майк включает поворотник, перестраивается в потоке, обгоняя редкие машины. Они проносятся мимо, оставаясь позади. Я криво улыбаюсь, ветер свистит в ушах, и я слышу только биение своего сердца и шелест шин.       – Я давил на тебя слишком сильно, – произносит Майк и мне приходится навострить уши, чтобы разобрать слова за всем этим шумом. Я не могу отвести взгляд от его губ, но стараюсь вникнуть в смысл. О чём он говорит? Это только моя вина. – Я хотел всего тебя себе, со всей твоей музыкой, всем твоим временем, всей твоей радостью и всей твоей болью. Я ограничивал тебя, потому что привык считать своим. Я подал тебе идею, не подумав, а ты уцепился за неё, рванув на свободу со всей своей неуёмной энергией. Я не мог тебя контролировать, ты был далеко, в своём собственном проекте. Вот я и взбесился.       Майк поворачивает голову, смотрит мне в глаза, и я нервно сглатываю, только краем сознания замечая, как ползёт вправо стрелка спидометра, пока мы оба не смотрим на дорогу. Мне плевать, я ошарашен этим откровением, я сбит с толку его открытостью. Я сам привык выворачивать душу наизнанку перед ним, выплёскивать чувства наружу, показывать ему всего себя, со всем своим грязным нутром, покорёженной душой, исковерканными мыслями. А он… он цельный. Он мой якорь, константа, моя точка притяжения. Меня всё равно притянет, как бы сильно я не натягивал цепь.       Я мотаю головой, и он разрывает зрительный контакт. Очнувшись, сбавляет скорость, возвращая внимание дороге.       – А когда ты стал уезжать в туры, без меня, у меня совсем крышу сорвало, – Шинода вздыхает, но продолжает выталкивать из себя это признание. – Мне снилось, что ты на сцене, мне снилось, что ты в постели – не со мной. Я хотел поговорить с тобой, но получалось только хуже. Я ревную тебя ко всем, – он кладёт пальцы поверх моей ладони, они горячие и слегка подрагивают. – Я не знаю, спал ли ты с кем-то из них, но уже одно то, что ты поёшь с ними на сцене, просто сводит меня с ума.       Я хватаю ртом воздух. Нужно что-то сказать, я хочу убедить его, хочу клясться и просить прощения. За все мои глупости, за все дерзости, за то, что флиртовал с другими, за то, что смел пихать свой грёбаный язык не в его рот. Мне так стыдно, мне так чертовски страшно, что он мог видеть что-то из того, что я творил на сцене и вне её. Я боюсь спросить и не знаю, что сказать, чтобы выразить всё то, что вертится обрывками мыслей в голове.       – Я никогда… я… – лепечу что-то бессвязно, и Майк качает головой. Он мне не верит, он разочарован. Нужно собраться. – Останови.       Он съезжает на обочину, включает аварийку, пока я отщёлкиваю оба ремня безопасности. Теперь я могу смотреть в его глаза, видеть то, что там плещется. В бледном жёлтом свете уличных фонарей его лицо словно высечено из теней. Поворачиваюсь к нему всем телом, обеими руками цепляюсь за его одежду, как будто боюсь упасть. Теперь могу сосредоточиться на том, что говорю, на том, что он услышит. На этот раз я не отступлю, не сбавлю скорость.       Быстрее.       – Мне пиздец как жаль, Майк, – стараюсь звучать твёрдо, смотреть в глаза, хоть и хочется стыдливо опустить взгляд. – Сам не знаю, почему мне так захотелось свободы. Я никогда не считал, что ты на меня давишь. То есть, да, ты всё время пытаешься держать всё под контролем, но это ведь идёт мне на пользу, я знаю. И никогда не было «слишком». Просто мне показалось, ты думал, что я не справлюсь без тебя, что я один ничего не могу. Что я сам по себе ничего из себя не представляю. Я хотел доказать нам обоим.       – Ты доказал, – он говорит ровно, и я не могу прочитать эмоции.       – Но, знаешь, это того не стоило. Я жалею об этом. Я испортил наши отношения, вёл себя неправильно.       – Только не проси прощения, хорошо? Иначе мне тоже придётся, – его усмешка озаряет мне весь мир.       – Не могу обещать, – я нервно смеюсь, но стараюсь не отходить от темы. – Я просто прошу дать мне шанс всё исправить. Давай начнём заново.       – Нет, – Майк морщит нос, – не собираюсь отказываться от всего, что у нас было.       Его слова пиздец как меня обнадёживают. Я сам не замечаю, когда успел придвинуться так близко, едва на колени к нему не влез. Меня трясёт от такой резкой смены парадигмы моего отношения к нему – только что я его на дух не переносил, и вот – несколько его слов, и я снова готов жизнь за него отдать. Я готов просить, готов подчиняться, унижаться, только бы вернуть всё как было. Мне плевать, как это звучит – сейчас я на всё готов. Я лезу к нему с поцелуями, и он так уверенно кладёт ладонь мне на затылок, словно и не было этой размолвки. Я так не умею, не умею сразу забывать плохое, в голове шумит, как будто это наш первый поцелуй. Пальцы дрожат от новизны ощущений, от его уверенности, и это – именно то, чего мне не хватало.       – Давай назад, – бормочет Майк, и я подрываюсь быстрее, чем он успевает договорить. Топчу кожаную обивку подошвами кед, падаю на заднее сиденье, мягко пружинящее, принимающее в свои объятия. Сзади темнее и просторнее, Шинода не отстаёт, нависает надо мной, отрезая пути к отступлению. Но я уже не собираюсь сбегать. С меня хватит.       Я сдаюсь, потому что хочу этого.       Майк целует в висок – знает, что я нервничаю, его руки одновременно успокаивают и заставляют сердце биться чаще. Я прижимаюсь щекой к его ладони, кусаю костяшку, обхватываю пальцы губами и чувствую его вздох. Мимо проносятся машины, а я вздрагиваю, когда он распутывает ремень на моих джинсах. Мы рискуем нарваться на штраф, но кому какое дело, когда Майк вылизывает мой живот, когда задирает футболку, сжимая ткань в кулаке. Когда растягивает, мне плевать даже на открытые впереди окна, я бы не среагировал, даже если бы в них кто-то заглянул.       Он толкается жадно, оставляя синяки на боках и бёдрах, неосознанно мстит мне за свои переживания, за то, что заставил его страдать от жгучей ревности. Он хочет знать, изменял ли я ему, он не спрашивает, но я отвечаю – целую так преданно, как только могу, чтобы он понял, ласкаю спину и провожу языком по ключицам, чтобы он перестал накручивать себя. В рёбра впивается замок ремня безопасности, мне жарко и так горячо тянет внизу живота. Майк глухо стонет, и я вцепляюсь в его волосы.       – Быстрее!       Я знаю, что готов идти за ним куда угодно. Его идеи, его стремления – это то, чему я посвятил свою карьеру. Мне не нужна самостоятельность, я всегда признавал, что достиг всего благодаря ему. Я нашёл в нём свой смысл. Я разучился жить без него, если вообще когда-то умел, принимая во внимание то, как прошла моя юность. Последние месяцы были самыми унылыми в моей жизни, и я не собираюсь повторять этот опыт. Если для того, что быть счастливым, мне нужно идти за ним – что ж, я чёртов везунчик. Да, в минуты усталости, минуты смуты может быть тяжело, но, сколько бы я ни ныл, сколько бы ни ругался, ни отрицал суть – я всё равно буду возвращаться на его орбиту.       Потому что ему так же хреново без меня, как и мне без него. Хоть по нему это и не так заметно.       У меня нет сил шевелиться, хорошо, что за рулём не я. Шинода поправляет волосы – они теперь такие длинные, что можно зажать в кулак, – глядя в зеркало заднего вида. Он выглядит слишком довольным, хитро щурится, кидая на меня частые взгляды. Подозреваю, ему нравится мой заёбанный – в прямом и переносном – вид. Заводит мотор, и салон снова наполняется ветром.       – Куда, Чез?       Зачем он спрашивает? Пожимаю плечами, мне всё равно, куда он меня повезёт. Я всего лишь пассажир.       Майк улыбается, дорога разматывается под колёса мерседеса.       – Утром я отвезу тебя в аэропорт, – он поджимает губы.       В аэропорт? Смотрю непонимающе, и это возвращает улыбку на его лицо. А, я же угрожал ему отъездом.       – Утром отвезёшь меня в студию. Добьём эту срань, Майки.       – Не надейся, что я стану снисходительнее к твоей работе, – он качает головой, но я отлично чувствую его удовлетворение.       Не станет. За работой он грёбаный псих. Но всё дело в отношении. И равновесии в системе поощрений и наказаний.       – Я мазохист.