Кровь и чувства

      Больно, больно, больно.       Резкая, оглушающая, адская боль.       Боль — это единственное, что занимало мысли Ноя, пока он бежал. Быстро, не оглядываясь. За ним хвост. Крики людей, жар факелов, звон серебряных вил — всё слилось в ужасную симфонию ада и преследовало его по пятам. Страх пульсировал в висках, струился по венам вместо крови. Он дышал страхом, и каждый вдох обжигал его, словно огонь. Ему действительно страшно. Одной рукой он пытается вырвать аргентовую стрелу из груди, другой спешно раздвигает массивные лапы столетних елей, продираясь сквозь лесную чащу. Ещё чуть-чуть, и разъярённая толпа нагонит его и сожжёт на костре, как какую-нибудь ни в чём не повинную рыжую девушку. Он боится смерти. Боится, что окажется в пустоте. Боится исчезнуть. Прожив несколько столетий, он, вампир, всё ещё боится Костлявой.       Полоса леса редеет, а позади видны огни. Кровавая стрела выброшена в тёмные травы. Ной борется с желанием остановиться и набрать воздух в лёгкие. Нельзя, нельзя, нельзя. В этой гонке нельзя останавливаться. Это равносильно смерти.       Лес сменяется широким кукурузным полем. Здесь можно затаиться и ждать, пока люди пройдут мимо и, возможно, не заметят его. Но нельзя полагаться на судьбу, ибо неизвестно, когда она решит улыбнуться тебе.       Шурша листьями, вампир позволяет себе немного замедлиться. Он с трудом вздыхает и тихо кашляет, пачкая белоснежную перчатку тёмно-красной жидкостью. Да уж, нехило его задело. Хорошо бы доползти до ближайшего ручья и промыть рану, иначе либо кожа не срастётся, либо останется ужасный ожог после серебра. Что-что, а серебро опасно для «жизни» нежитей.       Крики людей совсем близко. Сердце бьётся чудовищно медленно. Мир вокруг словно застывает.       Шаги всё ближе и ближе. Слышен шелест кукурузной листвы и громкие возгласы.       «Он где-то здесь!»             «Ищите, он не мог уйти далеко!»                   «Не упустите!»       В такие моменты хочется заставить собственное сердце замолчать, чтобы не издавать никаких звуков. Дыхание сбилось, изнутри рвётся кашель, и Ной прижимает ладонь ко рту, лишь бы не издать шума.       Он крепко зажмуривается, набирает в лёгкие воздух и застывает, не шевеля ни единым мускулом, направляя весь слух на восприятие окружения.       Шаги становятся невыносимо близко и…       …отдаляются.       Голоса людей теперь слышатся не так ясно, и становится невозможно разобрать их речь. Они… уходят?       Вампир ещё какое-то время не двигается и не дышит, прислушиваясь. Отдалённо до него долетают смазанные фразы, а через некоторое время наступает гробовое молчание, будто весь мир погрузился глубоко в болото. Только сыч в лесу тихо ухает, и всё. Звенящая тишина и ни звука боле.       На миг Ною кажется, что он потерял слух, но он быстро понимает обратное. Пытается встать, и в груди отдаётся резкой болью. Ходить с дыркой он долго теперь не сможет, если не выпьет чью-нибудь кровь. Но это нельзя брать в расчёт, ибо вампир вампиру рознь, и он, хоть и не брезгует, но глотать алую жидкость ему неприятно. Она горько-сладкая, с металлическим привкусом, и он бы с радостью заменил её человеческой едой типа галет и кексиков, если бы его организм не нуждался.       И, как некстати, сейчас ему просто необходима кровь человека. Хотя бы глоточек, чтобы запустить процесс регенерации.       Несмотря на открытую рану, Ной находит в себе силы подняться, пошатнувшись. Листья кукурузы царапают лицо, но на это вампир просто не обращает внимания. Куда больше его привлекает свет, исходящий с левой стороны поля от неизвестного источника. И это настораживает.       Он тихо крадётся, шурша листьями, и лишь этот звук и металлический запах крови выдаёт его присутствие.       Пробравшись сквозь заросли, он выходит к одноэтажному строению, огороженному низеньким забором и воротами с надписью «Refuge Sainte-Marie». «Приют, значит», — понимает он и замирает в удивлении.       Во-первых, это довольно нелогично — строить детский дом в богом забытом месте на окраине леса, кишащего всякими тварями, если, конечно, сюда не отправляют детей на съедение. А во-вторых, прямо сейчас на Ноя смотрит пара жёлто-фиолетовых глаз беловолосого парнишки.       Тот в ужасе замер, заметив во тьме ночной два красных огонька, и даже не мог шевельнуться. Инстинкт самосохранения у него явно отдыхает. Надо бежать, бежать и бежать, не оглядываясь, скорее в дом, а не стоять истуканом. Глупый, бестолковый мальчишка. Он ведь точно знает, что голодного вампира ничто не остановит вонзить в его кожу клыки и выпить без остатка всю кровь. Она будет горячей струёй течь по горлу, она утолит жажду, она сладкая и манящая.       Глаз Ноя дёрнулся. Такими темпами он сорвётся и убьёт паренька, который, кажется, забыл даже, как дышать. Наивный, думает, что его не заметят. — Вы ранены! — неожиданно закричал тот и сразу же закрыл рот обеими руками, испуганно раскрыв глаза. — Что? — вампир смотрел на него таким же взглядом, а после перевёл взор на свою окровавленную ладонь и снова на парнишку. «Он в своём уме?! Убегай, пока можешь! Чего же ты ждёшь?» Мысли путались в голове Ноя в непонятный клубок. Он не понимал его. Он боялся, что навредит ему. Даже собственная рана теперь так его не беспокоила, как жизнь белобрысого мальчишки. — В-вампир? — испуганно догадался тот и побледнел, став по цвету лица близко к снежному. Ной перенял его испуг, и волоски на спине встали дыбом. «Беги, глупец», — Ной судорожно сглотнул, когда парнишка сдвинулся с места и неуверенно зашагал к нему. — Что ты делаешь?! Уходи! Ты что, не понимаешь, что я могу с тобой сделать?!       «Уходи… Он сказал мне уходить, — суматошно крутятся мысли в голове парнишки, пока сердце приходит в свой обычный ритм, а пальцы судорожно сжимаются на ветхой рубашке. — Он не накинулся, хотя мог. Он ведь ранен. Ха… Э-это вампир? Это точно вампир! А вдруг он серьёзно ранен? Он разговаривал со мной, а не рычал… Быть может, он не такой уж и плохой? Быть может, я…» — …Я могу помочь… — он говорил тихо, дрожащим голосом, пока подходил всё ближе и ближе. И, когда он, наконец, оказался перед ним, замер, боязливо приподняв рукав. Он ждёт. Ждёт, как заяц, на след которого напал больной и раненый хищник — нападёт-нет? — Уйди, прошу тебя, — Ной сгибается в поясе и падает на колени, отхаркивая сгусток тёмной вампирской крови. Его тело содрогается, и несложно понять, что он сдерживается из последних сил, чтобы не накинуться. — Тебе придётся уйти, человек. Мне нужна кровь, чтобы восстановиться, а я не убиваю. Уходи. — Не убиваешь? — на лице парня читается удивление, как у ребёнка, которому рассказали что-то очень интересное. — Почему?       Нежить смотрит на человека скептически. «Он полностью безрассудный». Вампир бы и ответил, но у него нет сил, просто нет сил, поэтому он молчит, закрыв глаза. Ной бы так и остался сидеть, сидеть недвижимо и ждать рассвета, чтобы сгореть, как и подобает народу вурдалаков, но вдруг чувствует запах крови. Рядом. Совсем близко. Свежая.       Парнишка, проведя острым концом гвоздя по запястью, оставил крупную каплю крови капнуть на ступени приюта. Он присаживается на колени и протягивает раненую руку алоглазому с немой просьбой. «Пей», — читается в его взгляде. — Ты… Ты полный безумец, — вампир пытается отодвинуться, но против инстинктов монстра пойти никак нельзя, тем более жертва не сопротивляется. Он последний раз смотрит в глаза человеку, перед тем как впиться клыками в чужое запястье.       Белобрысый чувствует, будто на его руку капнули раскалённым воском, а затем там же проткнули иглами и их не вынимают. Это достаточно больно, больнее, чем когда директор приюта заставил его вбить гвоздь в собственную ногу. Это невыносимо. Больно, больно, больно. Хочется выть — нельзя. Если кто-то услышит, неприятности будут не только у него и не только потому, что он покинул свою комнату после отбоя.       Перед глазами начинает немного плыть, и свободная рука, сложенная на колене, будто раздваивается. Ощущение опьянения, ведь голова начинает идти кругом, а сидеть на корточках почти невозможно — он покачнулся и сел на холодный пол, прикрывая лицо ладонью. Немного нехорошо. Потеря крови играет злую шутку. Трудно держаться… Ровно…       Он медленно моргает, как вдруг чувствует, как его запястье больше ничего не обжигает. Вампир утирает рукой губы, наблюдая, как с раненого запястья парня каплет кровь, и без каких-либо слов, чуть оттянув свою белую, местами испачканную кровью рубашку, отрывает от неё длинную, тонкую полосу, похожую теперь на бинт, и ею же перевязывает место укуса. — Я теперь стану… таким, как ты? — парнишка встряхивает головой, выглядя словно невыспавшимся. — Нет, — перевязав, вампир садится ровно, и теперь на его голову падает полоса света из приютского окна. Он слегка темнокожий, его волосы взъерошены и точно такие же белые, как у парня, а глаза теперь изменили свой цвет с кроваво-красного на фиалковый. Острый подбородок и прямой нос. — Если бы так и было, половина людского населения стала бы вампирами. Для этого нужен особый укус. — А какой? — Тебе не следует знать, человек, — вампир встаёт и выглядит уже не так умирающе, как выглядел, — видимо, человеческая кровь действует лучше всяких лекарств, — и парень пытается встать следом, но даже то, что он опёрся о стену рукой, не помогает — пошатнувшись, он едва не падает на своих ватных ногах, но Ной его ловит. — Потеря крови сказывается. Зря ты вообще поступил так опрометчиво. — «Если ты не способен спасти кого-то, ты не достоин жизни» — так меня учили, — парень вздыхает и опускает голову к груди, закрыв глаза. — Теперь я могу умереть спокойно, зная, что хоть кому-то оказался полезным, — он горько усмехается и давит кривую улыбку. Его губы дрожат, и создаётся впечатление, что он вот-вот заплачет.       «Бедное дитя…»       Вампир не знал, что двигало им, когда он притянул к себе всхлипывающее существо и нежно провёл ладонью по его белоснежным волосам, слегка пачкая их своей кровью.       Возможно, что-то похожее произошло с ним когда-то давно, в незапамятные времена, и даже, может быть, когда-нибудь он, он сам, Ной, сам станет таким же потерянным, тихим и несчастным, но в данный момент он был вне этих обстоятельств, поэтому всё остальное казалось мелким и несущественным.       Вампир взял голову парня в ладони и нежно посмотрел ему в глаза. В ту же секунду золотистые радужки дрогнули и налились мягким сиянием, в котором блеснула удивлённая улыбка. Эти слабые изменения произошли, кажется, одновременно со всем его телом. Руки, ноги, мышцы под кожей — всё пришло в движение. Юноша приподнял голову и чуть приоткрыл глаза, чтобы лучше рассмотреть странного гостя. Брови парня взметнулись вверх, и на его чистом лице проступило восхищение — вампир показался ему чертовски красивым! Но где-то в глубине его взгляда мелькнула и растерянность — ему в голову пришла мысль, что странный посетитель может быть опасным, и его глаза вновь наполнились страхом. Опасным, конечно, быть уже некуда, но человек хотел было отвернуться, чтобы скрыть немного запоздалый испуг. Это было весьма необычное чувство — смотреть в глаза испуганному человеку, глядеть, почти не мигая, чувствуя исходящий от него запах страха и ещё чего- то… Совершенно неопределимого, непонятного и оттого пугающего. Лицо юноши вспыхнуло, и он, засмущавшись непонятно от чего, отвернулся. — Не смотрите на меня так, — прошептал он, одновременно испытывая страх перед вурдалаком и почти детский интерес к неизвестному. — Я тебя пугаю? — Ной выглядел взволнованным. Он нечасто контактировал с людьми, и их реакция была ему не до конца понятна. Обычно, стоило ему появиться перед человеком, тот сразу бросался бежать, в ужасе крича, а этот парнишка был другим.       А может, этот страх и правда был совсем другим, чем страх взрослого?       Он наклонился к нему, и, так и не дождавшись ответа, провёл рукой по его щеке, словно пытался этим показать, что бояться нечего, что он не причинит ему вреда. Но это только вызвало слёзы на лице человека. — Меня накажут, — тихо произнёс он, сжавшись всем телом. Солёные капли бежали по его бледному лицу, бесшумно капали на каменные ступени и так же бесшумно превращались в тёмные круги. — Меня накажут! Сильно! Уходите, пожалуйста, вас могут увидеть! Вы должны уйти, иначе вас могут снова ранить, и… — его губы задрожали, а глаза застелила мутная пелена слёз, — я уже не смогу вам помочь… моей крови будет недостаточно! Поэтому, пожалуйста- — Тише, — Ной прижал его к себе, погладил по спине, ужаснувшись от того, насколько парнишка был худым, и стиснул в объятиях ещё сильнее, не желая отпускать. — Как тебя зовут? — он говорил спокойно, хотя в душе всё разрывалось от жалости к Божьему созданию. — Ацуши… Накаджима Ацуши… — пролепетал он, прильнув к груди вампира. Рядом с ним становилось спокойнее, не хотелось вновь забыть это чувство. Слёзы продолжали катиться из глаз, обжигая кожу, и он наскоро стёр их тыльной стороной ладони. Слёзы — роскошь тех, у кого есть родители. Тем, от кого отказался весь мир, не позволено плакать. Слёзы — признак слабости, и почему-то только с этим вампиром Ацуши позволил себе это. — А я Ной, — вампир невесомо коснулся губами его макушки, вдыхая его аромат. Нежный, с нотками полевых цветов, и такой приятный.       Теперь он окончательно понял, что ничего на свете не хочет сильнее. — Ты пойдёшь со мной, Ацуши? — прошептал он, касаясь губами кончиков волос. — Я никому не дам тебя в обиду. Обещаю.       Накаджима поднял на него глаза, и в них блеснула надежда. Надежда на то, что теперь всё будет хорошо. И он кивнул, прижимаясь к вампиру сильнее.

***

      В ту же ночь они сбежали вместе. Шурша листьями кукурузы, Ной нёс ослабевшего человека на руках, пробираясь сквозь лесную чащу. Они пошли по ручью — вода скрыла их следы, и теперь беловолосого парнишку никто и никогда не сможет найти. Они долго плыли, пока наконец не добрались до огромного озера, лазурные воды которого искрились при свете полной луны. Вокруг была пустошь и редкие деревья, где они и заночевали, а днём продолжили путь в далёкое «никуда». Даже ненавистное солнце не может навредить вампиру, покуда он сыт. А нелюбимому пареньку, что провёл всю жизнь в приютском заточении, солнечные лучи пошли на пользу. Его кожа перестала быть снежно-бледной, а на лице появились маленькие-маленькие веснушки и яркая, совсем детская улыбка.       Ацуши радовался всему — улицам Парижа, огромным, широким и шумным; садам, в сочном зелёном оперении и ярких цветах; невиданным доселе экипажам и каретам; танцовщицам, бродячим музыкантам и торговцам… Его радость передавалась и Ною, и он искренне радовался, смотря на человеческое дитя, брошенное далёкие восемнадцать лет назад на произвол судьбы.       Они ночевали вместе, прижимаясь друг к другу во сне и даря друг другу невинные поцелуи в щёки, кончик носа, губы.       Они гуляли долго и много, наслаждаясь жизнью вокруг себя и становясь её частью.       Они были счастливы вместе, и их счастье могло длиться вечно, пока не случилось то, что навсегда разделило их судьбы.

***

      В тот злополучный день они прогуливались по мостовой. День был туманный и холодный, и улицы были необычно пустынны. Солнце сквозь мутные облака пускало тусклые лучи на Сену.       Ацуши облокотился грудью к перилам и спокойным взглядом созерцал умиротворённый пейзаж, а Ной расположился рядом с ним, только-только покинув сrêperie.       Накаджима слегка приуныл. Вчерашний укус вампира, когда тот буквально выл от голода, неприятно зудил, но это чувство стало привычным в их совместной жизни. Парень уже не так страдал от потери крови, когда вурдалак кормился, и несколько раз он даже ловил себя на мысли, что ему нравится ощущать острые клыки под кожей. — Н-ной, смотри! — вдруг вскрикнул он, указывая пальцем куда-то вдаль и вниз. — Что там? — он повернулся, пытаясь понять, что же он там разглядел, и, к своему ужасу, нашёл причину крика. — Человек! Там человек! Он тонет! Тонет! Надо помочь!       Накаджима, сбросив бежевое пальто, хотел уже перемахнуть через перила и броситься в воду, как Ной крепко схватил его и остановил. — Что ты делаешь? Отпусти меня! — Он, скорее всего, уже мёртв! Не рискуй собой из-за мертвеца, Ацуши! Ты разобьёшься о воду! — Пусти меня! Ты не понимаешь! Он может быть жив! — вырвавшись из хватки, он пошатнулся, чуть не упав, но быстро поймал равновесие. — Почему ты мне мешаешь? Я не маленький уже! Я хочу помочь ему! — Да ты просто бестолковый ребёнок!       Пять слов. Двадцать восемь букв. Они ранили сердце человека. Глаза были готовы вот-вот выпустить целый океан слёз, но Ацуши сдержался. Он тихо сказал «Прости», и, перепрыгнув через ограждение, скрылся из виду. До слуха вампира донёсся лишь приглушённый всплеск воды и звуки барахтанья. И всё. Всё вокруг затихло.       Снова эта звенящая тишина, снова больно-больно-больно, но теперь боль не физическая — болит душа, которой у нежити, по сути, быть не должно. Ему хочется кричать, ему хочется оставить метку на бледном плече парня и удержать того навсегда у себя под крылом, никому не отдавать и ни с кем не делиться. Он приревновал Ацуши к плавающему трупу? Что за нелепица? Когда его человек выплывет, у них будет долгий разговор по душам.       Вдохнув и выдохнув, Ной спешно спустился с моста и огляделся в поисках Накаджимы.       «Его нет!»             «Да где же ты?»                   «Ацуши…»       Боль сковывает сердце, хочется плакать и просто закрыть голову руками, чтобы в одночасье исчезнуть из этого мира.       Но он слышит кашель. Знакомый кашель. Чувствует родной запах. — Ацуши!       Но он не один. Он прижимает к себе едва дышащего шатена.       Резко раскрыв глаза, тот заходится кашлем, отхаркивая воду. Потом переводит взгляд на беловолосого парня, и, о боже, он ведь тоже кровопийца! Ной своих из миллиона узнает, а этот… От него исходит чудовищная аура. Аура, какова бывает у высших вампиров. — Ацуши? — Ной подходит ближе, игнорируя дрожь в ногах и желание разорвать кареглазого вампира. Тот, заметив нескрытый гнев Ноя, закатывает глаза. — Ты помешал мне утопиться, — выдаёт он, тыкая пальцем в поражённого и оторопевшего Накаджиму. — Ч-что?! — У-то-пить-ся, — по слогам проговаривает тот, поднимаясь с земли и отряхивая свой насквозь мокрый коричневый плащ. — Я хотел покончить с собой, а ты, мистер, — он ещё раз ткнул пальцем в Ацуши, — помешал мне свершить идеальное самоубийство. Какой вздор! — Я говорил тебе, что не стоит его спасать, — Ной помог горе-герою подняться и показательно притянул его к себе, показывая, что человек принадлежит ему и только ему. От ухмылки шатена стало тошно. — Но, раз меня всё-таки спасли, — он выставил указательный палец вверх и покрутил им в воздухе, — я обязан чем-то отплатить тебе. — Мы спешим, — отрезал беловолосый вампир и вдруг ощутил, как Ацуши выскользнул из его рук и приблизился к неудавшемуся утопленнику. — Вы в порядке, мсье? — он осмотрел шатена на наличие травм и облегчённо выдохнул, поняв, что с ним всё хорошо. — Да-да, ne vous inquietez pas, — он наигранно улыбнулся и похлопал Ацуши по плечу, и Ной еле сдержался, чтобы не перегрызть наглому вампиру глотку. — В знак извинения за причиненные неудобства… — он осмотрел парня с ног до головы и хмыкнул, — в виде мокрой одежды и испорченной прогулки, приглашаю вас на обед к себе. — Мы только за! Верно, Ной?       Тот молча кивнул, помрачнев.       Этот шатен, Дазай Осаму, оказался тем ещё болтливым типом. Он рассказал о своих приключениях в Париже типа «прокатился с ветерком на крыше кареты», «устроил экстремальный спуск по Сене» и «чуть не помер из-за того, что выпил слишком много кофе». Ацуши искренне смеялся, слушая его, и Ною показалось, что таким счастливым он выглядел впервые. «Я ему надоел», — осознал он, и в груди что-то больно сжалось.       Чуть позже Дазай пригласил Ацуши на работу в сыскное бюро, и паренёк с радостью принял это предложение.       Они вдвоём говорили долго-долго, шутили и смеялись, и Ной с грустью понял, что не ошибся в своём суждении.       Его человек повзрослел слишком рано и слишком неожиданно.       В тот же вечер он попрощался с Ацуши и бесследно исчез, даже не обернувшись. В чём была причина столь странного поведения вампира, Накаджима не знал. В какой-то мере он был всё ещё обижен на него из-за произошедшего на мосту, но печальное чувство овладело им.       Он долго искал Ноя в их общих любимых местах, и с каждым разом всё больше отчаивался. Надежды вяли, как лепестки роз, и покрывались слоем снега.       В душе Ацуши настала зима, а Дазай принёс тепло и новые чувства. Это тоже была привязанность, это тоже было аналогом их с Ноем любви, и постепенно чувства к беловолосому вампиру остыли и растворились в памяти, возродившись теперь любовью к Осаму.       Ацуши любил горячо и страстно. Он позволял пить свою кровь, когда узнал истинную сущность нового друга. Он позволил оставить метку, и она паучьей лилией расцвела на его ключице.       И Ацуши никогда не расскажет ему, — он просто решил не думать об этом, — но последний укус Ноя болит и по сей день.