Will not be

Восток сгорает в алом пламени, и вырвавшаяся из заточения зелень едва отливает золотом, выбрасывая искры к тёмному западу, где ещё мерцает пара оставшихся после продолжительной ночи звёзд. Солнце, озаряя всё вокруг самыми первыми, самыми долгожданными и тёплыми лучами, медленно поднимается к небесам, отчего огни столицы начинают тлеть в молочной пелене тумана. Продрогшая, заспанная на вид девушка бредёт от автобусной остановки, полной грудью вдыхая аромат расцветающей сирени. Она растворяется в атмосфере грядущей весны и, взглядом провожая несущиеся машины, понимает, как сильно любит этот город. Любит и скучает по нему сквозь зародившуюся на задворках души ненависть — несмотря на дикое желание сбежать из железобетонного плена невероятно привязана к шумящему уголку мира, в котором не столь давно ей бы не хотелось оказаться вновь: он поёт скрежетом лезвий, рыданиями, громкими, в некоторых местах непростительными словами или заявлениями, недопитым, но уже остывшим кофе и дрожью распечатанных фотографий — они так и остались лежать на подоконнике нетронутыми, храня в себе тяжесть расставания. Брюнетка живёт будто бы не в скоплении серых пятиэтажек между высотными бизнес-центрами, а этим звучанием, в своих мыслях, воспоминаниях, танцуя на грани между тем, чем она занималась здесь, и тем, что принято величать чувствами к людям. Пленённая любовью, угнетённая юностью, убитая будущим. Такое острое, рвущее лёгкие хлеще куска резины чувство, когда оказываешься в том месте, где был счастлив. Где какой-то хороший, успевший стать родным человек улыбался, смеясь над разлитым чаем. Ранее покоившийся телефон невзначай вибрирует, и Женя, выцепив девайс из бокового кармана, вглядывается в текст нагрянувшего как по заказу сообщения. Будь то правдой, она бы отметила, что номер адресанта ей неизвестен, однако вызубренный до мозга костей набор цифр непроизвольно складывается в имя. «Опаздываешь, Медведева. Распустилась.» Под рёбрами неприятно кольнуло. Детская радость от единого уведомления и служащего негласным началом диалога значка «онлайн» канула в небытие, сменившись на едва различное раздражение. «Знаю.» Коротко. Нарочито. Впрочем, а к месту ли грязь лишних слов? Фигуристка понимает, что белокурая наставница не откроется ей по-настоящему. Не расщедрится на телефонный звонок, приличия ради не поинтересуется, как у спортсменки протекают дела. Сколько бы та не старалась быть рядом. Сколько бы не тянула она руку помощи и не ждала её в ответ — это больше не имеет значения. Также, как и неугомонная готовность достать кровавый алмаз из самого сердца Африки прямо сейчас. Ей больше не позволено быть той, кому можно довериться полностью, без сомнений. Она сделала больно, болью и ответили — парадоксальная закономерность, впившаяся в жизнь обеих цепочка. Одна река на двоих: дорога из слёз, артерия с красными клетками любви, прячущихся в складках сердца. Глаза врезаются в фасад кирпичного здания и мельком пробегаются по кричащей голубыми оттенками вывеске. Задумалась о многом. — Хру-сталь-ный... — мягко тянет по слогам девушка, опьянённая абсурдностью, невероятностью происходящего. Мнётся на месте, не решаясь нырнуть за стеклянную дверь. — А у тебя, я посмотрю, времени хоть отбавляй, — обжигающе ледяная ладонь опускается на плечо и подталкивает ко входу, отчего брюнетка вздрагивает. Взгляд цепляется за робко играющие с ветром кудри. Терпкий привкус ментола вперемешку с кофейными зёрнами сразу ударяет в голову, затмевая оставшиеся мысли. Ощущение, словно поверх опрокинули дуршлаг, сквозь который просачивается далёкий свет. — Пробки, Этери Георгиевна. Да и вы, насколько я посмотрю, не сильно торопитесь, — брюнетка, слегка оживившись, сплетает голос из нескольких тихих в единый, гордый и сильный, после чего увереннее шагает вперёд. Услужливо схватившись за стационарную ручку, она пропускает внутрь не иначе как королеву бала первой. — Во-первых, Медведева, начальство не опаздывает, а задерживается. Во-вторых, это метро-то ты пробки нашла? — женщина натягивает сдержанную улыбку, попутно кивая в знак благодарности. — Бывает же... — закусившая от неловкости губу Женя интуитивно пожимает плечами и, обогнав блондинку, прошмыгивает в сторону раздевалок. Взор устремлён куда-то в стену, которая вплоть до потолка украшена сверкающими фотографиями ещё совсем юных, однако не менее выдающихся воспитанников Дворца. Девушка проглядывает их вскользь, сама того не замечая торопится дальше, ищет заветный стенд, что скрыт от посторонних глаз в самом конце — не всякий доберётся. Замирает, как только цепляется за ярко-красное, закатного оттенка платье, вчитываясь в жирные буквы по несколько раз. По несколько десятков раз. Юлия Липницкая. Рука самовольно тянется к едва ли заметной рамке, но Медведева, на долю секунды почувствовав заледеневшими пальцами тепло, мгновенно одёргивает её подобно опалившему хвост из собственного любопытства зверю. Складывается ощущение, будто эта девочка напротив познала что-то тайное, непременно приносящее неудачу. За ней — давно знакомые, искренне полюбившееся волосы цвета соломы по летней поре, строгий пучок, небесно-голубой костюм с золотистым отливом. Фигуристка про себя ухмыляется, думая, что, будь в запасе ещё пара минут, неподалёку обязательно заиграла бы всем известная сюита Римского-Корсакова. Анна Погорилая. В памяти всплывает звонкий смех вперемешку с мягким, сладким голосом. Всё сбивается в кучу, в одну большую пучину, маня за собой магнитом: совместные тренировки, бесконечная беготня до кафе в перерывах между первым и вторым льдом, делимое на двоих напряжение перед грядущим стартом. — Как раньше уже не будет, ты же понимаешь, так? — вкрадчиво цедит за спиной Этери, нехотя окидывая некогда спортсменок ленивым взглядом. Эта, казалось бы, чертовски банальная фраза въедается под корку сознания, отчего брюнетка, вложив в движение всю таившуюся брезгливость, оборачивается. — Разумеется, — кидает смело, словно вызов, хотя сама понимает — наглая ложь. Нам всегда хочется верить в лучшее. Или просто во что-то верить. Забываем лишь продолжение: готовиться к худшему. — В таком случае, хорошо. Думаю, тебе стоит поторопиться, если не хочешь опоздать на первую же тренировку, — уже более собранно произносит тренер, взглядом уводя в сторону раздевалки, откуда доносится заливистый хохот, по всей видимости, действующих чемпионок. Пожавшая плечами Медведева, отлепившись от прошлого, неуверенно шагает навстречу будущему. Ступает за порог, морщась от плаксивого скрипа двери(что-что, а некоторые вещи всё же не меняются никогда), а затем замирает под немое молчание, что обрушилось на помещение, как соль на свежую рану. Лишь Камилла, очнувшись едва быстрее остальных, нерешительно машет рукой, улыбается по-юношески глупо, пытаясь через искреннее удивление выдавить человеческое приветствие. — Малявки?.. — явно смутившаяся такой неоднозначной реакцией фигуристка проходит глубже, попутно закинув вещи на ближайшую скамью, выжидающе смотрит, не зная, к чему уж ей быть готовой — к тёплому приёму или, отнюдь, к надвигающейся казни. Сердце тихо-сипло шепчет <<ну?...>>, пока ногти то и дело впиваются в нежные ладони. Девушка не знает, как вести себя, боится оступиться, упасть лицом в грязь с первого шага. Однако, спустя жалкое мгновение, уже со всех сторон её окружают оживившиеся дети, расспрашивают о чём-то второстепенном чересчур задорно, резко сметая разыгравшийся внутри не на шутку вихрь эмоций. Красная макушка Трусовой устраивается на плече, прижимаясь крепко-крепко, заставляя кареглазую вынырнуть на поверхность и вернуться в реальность. — Я тоже бесконечно рада всем вам, но, если вы продолжите в том же духе, то образуется как минимум две проблемы: первая — Этери Георгиевна явно будет не довольна тем, что её именитые спортсменки всем составом решили выдвинуть аппозицию и дружно опоздать на лёд. Вторая — сомневаюсь, что она захочет разбираться, кто задушил Медведеву, то бишь меня, в первые десять минут пребывания в стенах Хрустального. Не находите? — Женя ласково лохмочет огненные пряди, постепенно выбираясь из объятий, смеётся почти беззаботно. Через некоторое время, когда девушки, усмирив свой пыл, одной бригадой вываливаются на каток и размеренно растекаются по пространству подобно краске на холсте, спортсменка глубоко вздыхает, вбирая в лёгкие побольше колкого мороза, старается раствориться в отчего-то домашней атмосфере, за хвост поймать момент облегчения, которому вскоре на смену приходит чувство тревоги. Не поддающееся объяснению чувство. Голоса вокруг переливаются, как стекло на солнце, звучат звонко, следуют за шумом лезвий. Издалека доносится чья-то дикая песнь, однако все звуки останавливаются у самого уха за секунду, дразнят, специально копошась у лица. Спортсмены вдруг сбиваются в кучу, бегут куда-то, буквально по ветру парят, утягивая за собой. Над ними кружат хищные птицы(или, быть может, это стервятники, кто разберёт) — тренера. Подгоняют, отдают наставления приказным тоном: — а руку-то ты где потеряла? Или — у меня складывается ощущение, будто ты доску распилить собираешься. Мягче, провожай движения. Женя теряется. Бешеный ритм начинает казаться пугающим, что не остаётся ничего, кроме как замереть на месте. И смотреть. Смотреть-смотреть-смотреть. Наверное, делает это так долго, что коньки успевают покрыться паутиной, а переливающийся радугой лёд, в котором она видит отражение своей бесполезности, засыхает. — А вам отдельное приглашение требуется, правильно понимаю? — и снова. Снова этот голос, цепляющиеся за руку до одури горячие пальцы. — Нет, просто...просто слишком быстро, — тушуется, но отвечает решительно, устанавливая зрительный контакт, едва скалится. Понимает, что пора собраться с силами, пора работать. <<Как раньше не будет>>. — Вот в чём дело. Тогда, может, я поторопилась, и... — не договаривает, ведь девушка отталкивается от борта дерзко, не слушает, хотя на простую манипуляцию ведётся. Тоже снова. Медведева, подстёгнутая в первую очередь собственным самолюбием, старается подхватить такт первой попавшейся мелодии. Разминается, словно в последний раз, ловко лавирует среди спортсменов, успев перед этим столкнуться с Щербаковой, за что обе получили по ушам. Первые прыжки даются с трудом — или не даются вообще, отзываясь тупой ломотой в позвоночнике. Однако стараться продолжает, не сдаётся. Тело находит свой путь, известный исключительно его обладательнице, ноги вспоминают последовательность шагов в незамысловатых дорожках, коронный сальхов не подводит — чист, как снег в глубоком лесу. Теперь уже другие начинают расступаться, делить тихую, по-своему особенную историю, подстраиваться под неё. Безмятежность охватывает сердце, что дышать становится приятно-больно, будто морозного воздуха становится слишком много, чтобы охватить его за раз. А ещё хочется закрыть уши и бежать-бежать-бежать. Тренерский состав, улавливая настрой, явно доволен эдакой переменой, Этери Тутберидзе лишь победно усмехается. Как раньше всё же... — Жень, не налегай. Высоту бери, толчка твоего не вижу, — сказано мимолётно, вскользь, но брюнетка слышит, практически повинуется, вытягивая выезд поддавшегося наконец тулупа. — Ещё круг и заканчивай, договорились? — Да, я ещё хотела... — раскрасневшаяся брюнетка лепечет сбивчиво, по слогам отделяя каждое слово, походя больше на загнанную собаку, нежели на человека, который вышел на лёд после долгого перерыва. Перед глазами уже вовсю мельтешат картинки, как они, обе две, направляются в тренерскую. Младшая устраивается на уютном диванчике у окна, подбирает на руки тявкающего пуделя, рассказывает что-то чересчур увлечённо, пока пара серых глаз с заинтересованностью улавливают каждый жест воспитанницы. И на душе становится тепло, в глазах надежда разгорается. Предательская. — Давай всё завтра, — бах! Небо рушится, а вслед за ним детская наивность, что не вымерла вместе со слезами. — Не будет... — шепчет Медведева совсем уж тихо, одними губами, ковыряя зубцом подловившуюся ямку. В спину кнутом ударяет недосказанность, а рёбра, кажется, скачут то вверх, то вниз уезжая, заставляя грудь вспыхнуть горечью обиды. И правда, не будет. Пора остановиться, иначе рискуешь задохнуться от жизни-погони. Глаза застелет пеленой перед самым финишем.

Пора принять былое, отпустить его и вступить в будущее, чтобы просто быть.