Не сотвори себе кумира

— Да пребудет сердце в печали, Кающийся. Молчаливый храмовник на экране компьютера останавливается на минуту у алтаря, чтобы помолиться. Рядом с ним высится фигура в длинном зелёном колпаке — странствующий мудрец без лица, хранитель легенд и священных преданий. Он пришёл, чтобы дать совет перед последней битвой — перед встречей с невозможным, со всеблагим и всемогущим… Потому что храмовник собирается убить Бога. Ты собираешься убить Бога. Нарисованного, естественно, не настоящего — но от одной этой мысли твоё лицо уже растягивается в широкой улыбке. Когда Крис выбирали тебе подарок на день рождения, они определённо знали, что делает. Тебе уже неделю как шестнадцать, и для того, кто знает, как горьки на вкус лютики, ты подозрительно жива. У тебя есть руки, чтобы нажимать на клавиши, есть голос, чтобы петь, и нос, чтобы слышать запахи — от маминого пирога и до очень, очень злой рыбы. У тебя, чёрт возьми, есть тело, и ты им вполне довольна. Фриск тоже им вполне довольны — по… ряду причин. В основном, правда, потому что на двоих оно у вас одно. Сегодня твоя очередь быть главной; сегодня Фриск — твой ангел-хранитель и твоя маленькая болтливая галлюцинация. Они висят в воздухе у тебя за спиной, прислонившись своей призрачной щекой к твоему виску, а их полупрозрачные руки лежат у тебя на плечах. Ты нажимаешь пару кнопок, и храмовник, преклонивший колени перед алтарём, встаёт на ноги: настало время для финальной схватки. «Мысли о величайшем богохульстве наполняют тебя решимостью.» Губы Фриск нежно касаются твоей макушки. Они не сохраняют тебя всерьёз — мир не замирает на секунду, и вчерашний порез от садовых ножниц на руке тоже сам собой не заживает, — но решимость и правда разливается по венам уютным, заботливым теплом, а сердце в вашей — твоей, — груди всё равно приятно ёкает. Иногда ты не понимаешь, чем ты их заслужила. Чем ты заслужила всё вот это — ласковые прикосновения рук, взгляды, от которых ты таешь, потому что не можешь, не хочешь иначе, светлые улыбки и греющее душу знание, что улыбаются тебе, что иногда ты сама по себе — уже достаточный повод для улыбки… Чем ты заслужила, в конце концов, свой второй шанс? Право ходить среди живых, право жить в чужом теле, в одном доме с теми, чьи жизни ты когда-то сломала, и всё ещё называть их семьёй? Ты не понимаешь — твой народ свободен, твой брат изменился, но всё же жив, и твоё покаяние должно было подойти к концу, и всё же… Нужно ли тебе сделать больше, да и можно ли? Твой грех тяжёл — заслужила ли ты уже своё искупление? Ты уже когда-то задавала себе этот вопрос — когда искала прощения у Бога за горящие Решимостью глаза, — зная в глубине души, что нет. Прошло три года, и Поверхность показала тебе, что Бог врал, а Подземелье — что ты была неправа. Сейчас тебе шестнадцать, и ты знаешь, что Бог не просто врал — он давным-давно умер; его убил своим молотком Мартин Лютер и похоронил ещё сто лет назад безумец Ницше. Может, раз так, ты неправа и сейчас? Этот голос сомнения в твоей голове — его голос, мёртвый и лживый. Ты полжизни слушала его, и он не принёс тебе ничего, кроме боли и стыда. Бог умер, но ты жива. У тебя есть дом (снова) и любящая семья (несмотря ни на что), Фриск и куда больше друзей, чем было когда-либо; у тебя в углу комнаты стоит новенькая гитара — хорошо, у вас, — а на подоконнике полно цветов, и их даже необязательно поить кровью, чтобы они хорошо росли. Бог умер, но ты жива, и ты танцуешь, смеясь, на его могиле — бранишься по воскресеньям, демонстративно не соблюдаешь посты, а по вечерам ходишь с Крис по сомнительным магазинам с картами таро и хрустальными шарами на витринах, надеясь найти что-то, что реально работает. Бог умер. И для того, чтобы убить его снова, тебе достаточно лишь пальцем пошевелить: храмовник на экране уже занёс свой меч, выкованный из чистого греха, и ждёт последнего приказа. Ты нажимаешь одну-единственную клавишу, и меч опускается, а пронзённый им триединый лик исчезает во вспышке света, унося с собой частичку твоих сомнений. Сколько их осталось ещё, этих частичек? Ты не знаешь, и вряд ли когда-нибудь сможешь сказать наверняка. Но ты уверена: однажды ты сделаешь так, чтобы не осталось ни одной.