2 недели страданий.

— Лейкемия. Рак. Как хотите, смысл остаётся всё тот же. К сожалению, из-за чересчур быстрого развития болезни и поздно начатого лечения, Дазай Осаму проживёт ещё максимум две недели. Простите. Слова, влетавшие в уши Чуи, не казались реальными. Они походили на что угодно — на ложь, вымысел, сказку, но не правду. Нет, определённо нет. Дазай был для Накахары своеобразным триггером. Злорадным, надоедающим, и вечно насмехающимся над ним триггером, что не давал позабыть даже о самом малейшем косяке, сразу наполняя сознание рыжеволосого истеричным и задирчивым смехом. Каждая неудачная попытка ответить на подкол со стороны шатена озвучивалась громким и заливистым смехом самого, что ни на есть угодного, задиры. Но, признаться, Чуе это нравилось. Нравилось, как теплело сердце от осознания того, что мафиози находит его пререкания смешными. Нравилось, как тот изредка, незаметными и ни чем не примечательными намёками делал комплименты его новой обуви или головному убору. Нравилось, что он был рядом. Нравилось, что он был. Им было всего пятнадцать лет, когда они начали делить одну квартиру. Им было всего лишь восемнадцать лет, когда они стали близки до недопустимости. И им было всего навсего двадцать два года, когда Осаму диагностировали рак. Во времена Портовой Мафии, когда Накахара желал лишь о спокойствии и уединении, и, которому по несчастью в компаньоны попал тот человек, который бы дать этого уж точно не смог, рыжеволосый мафиози бы лишь обрадовался такой совсем не радостной новости, но сейчас, когда ближе глупого, суицидального маньяка у него никого нет, Чуя хотел услышать определённо не это. — Я…Я могу как-то помочь? — выходит сдавленным и тихим, словно писк выброшенного на растерзание улицам домашнего, маленького котёнка, что отчаянно трётся под дверью хозяев, но ему так и не открывают, позволяя вкусить то самое гнилое, отвратительное, мерзопакостное отчаяние. — Всё, что можно теперь сделать, это ослаблять его боль, ежедневно вводя минимальное количество обезболивающего внутривенно. Чёрт. Голова резко упала вниз, даруя спутанным и не мытым уже какой день волосам возможность комком упасть на лоб и плечи, заполоняя своими рыжими локонами обзор на палату, проклятую медсестру и не менее проклятого Дазая, что лежал сейчас на койке подле него и тихо посапывал, сконфуженно умостив длинные руки вдоль тела, не найдя другого выхода из-за неудобной и слишком неугодной для него больничной кровати. Слёзы, мелкими, но большими ручьями полились по лицу, маленькими капельками скатываясь вниз, по бледным и втянутым щекам, что уже давно было не отличить от скул, и неуклюже падая на одежду или пол, обойдя весь периметр исхудавшего лица Чуи, что лицом то уже можно было назвать с натяжкой. — Сочувствую вам… — бросила на выходе медсестра, с жалостью погладывая на плачущего и медленно ломающегося на осколки мафиози. Вытирая непрекращающийся поток воды, что лилась с его глаз, казалось, вечно, Накахара наблюдал за быстро уходящей работницей больницы, и, удостоверившись, что той и вблизи к кабинету больше нет, повернул свою голову к шатену, что всё так же продолжал дремать, некомфортно разлегшись на небольшой койке, и наверняка видел один из самых интересных в его жизни снов, раз от громкого и протяжного плача даже не содрогнулся. Один из самых интересных и один из последних. Потому что скоро он ни мира, ни снов больше увидеть не сможет. — Привет, ты как? Рыжеволосый, быстро закрыв дверь, повернулся на ожидаемое место обитания Дазая, но взгляд встретил, и совсем не порадовал лишь отсутствующий взор детектива, что был направлен куда-то в стену. — Эй, ты чего? Думаешь о жизни? — со смешком произнёс Чуя, подходя ближе к койке шатена, и бросая мимолётный взгляд на пристроенное рядом с ней больничное оборудование. Уголки губ в мгновение опустились, а глаза широко раскрылись, будто пятикопеечные монеты. Экран компьютера отображал лишь зелёную, ровную полоску, а следом за этим раздалось протяжное пиканье прибора. Чуя Накахара упал на колени, роняя из рук пакет с апельсинами и огромный, пышный букет, полный алых и романтичных роз. Он видел одни из своих последних снов, и этот был его последним.