Скажи, проснешься ль ты?

Мирабель не нравится запах табака. Дядя Бруно курит каждый день. Она преодолевает себя, чтобы побыть с ним подольше. Дядя Бруно бросает усталое “Прости” недовольной Джульетте, но продолжает каждый вечер выпускать изо рта клубки дыма. Утром и днем он это тоже делает, но на улице. А вечерами почему-то всегда располагается в самом темном углу гостиной, будто прячется от чужих глаз, чтобы внимательно разглядывать всех остальных. Мирабель кажется, что скоро она сама пропитается этим запахом ночных посиделок, одиночества и горечи, но упрямо не уходит, просто, чтобы не оставлять его одного. Он не возражает. Лишь молча и насмешливо (так ей видится) блестит зеленью взгляда, пока она делает вид, что читает на длинном диване. Буквы прыгают перед глазами, и Мирабель не переворачивает страницу по десять, двадцать, тридцать минут. Стрелка механических часов напоминает ей, как долго она размышляет, поэтому Мирабель больше нравятся часы песочные. Песок в них сыпется ненавязчиво и тихо. И бесконечно. Иногда ей представляется, что он засыпает ее с головой, чтобы она могла задохнуться, и больше не мучиться. Мирабель не любит запах табака. Зато любит дядю Бруно. И совсем не так просто, чтобы на мгновение прижаться к прогорклой рубашке и убежать по своим делам. Она любит его так, что хотела бы стать этой рубашкой, чтобы скользить по его обнаженному худому телу без препятствий. Чтобы касаться кожей его кожи, чтобы однажды вплавиться в него, и никогда больше не покинуть. Дядя Бруно смотрит так, будто все понимает. Сигарета скользит в его тонких пальцах, и руки почти не дрожат, как бывало поначалу, когда он оказался на пороге их дома, спустя десять чертовых лет. Он ушел, спасая ее от проклятия, а вернувшись — проклял ее собой. Книга лежит на коленях, как распахнутая до непристойности душа, но Мирабель нет до нее дела. Она жадно всматривается в темный угол гостиной, пытаясь в сумерках различить движение пальцев, раскрывающиеся губы, вставляющуюся сигарету. Но видит только вспыхнувшее золотой бабочкой пламя спички и после — тлеющий уголек на самом кончике. И лишь на мгновение, в свету мелькают зеленые глаза, смотрящие прямо на нее. Бруно никогда не уходит раньше, чем она. Всегда после. Устав, Мирабель захлопывает книгу, страницы которой никогда не переворачиваются. Спускает ноги с дивана, мелькнув голыми лодыжками, и внутренне ликует, если замечает взгляд. Ей бы хотелось знать, о чем дядя Бруно думает в эти моменты, но она лишь молча кивает темноте, оставляя книгу на диване. В которой утром находит очередной засушенный цветок. Она не засыпает, пока не услышит тихие шаги по коридору и закрывающуюся дверь. Он никогда не уходит раньше, чем она. И ей это нравится. К дяде Бруно приходят посетители. Реже — по радостным поводам. Чаще — в тоске и ужасе. Дядя ведет их на кухню, наливает стакан чего покрепче, ставит его на стол и говорит: — Вот выпивка. Поможет расслабиться. Гость опрокидывает в себя содержимое, морщится и шумно выдыхает, прикрывая глаза. — Итак, что я могу сделать для вас сегодня? Посетитель начинает рассказывать свою историю, сбивается, плачет, борется с собой, выцеживая по каплям неприятную, стыдную правду. Бруно молча курит, и совсем не смотрит, прикрыв глаза. Он слушает. Иногда Мирабель кажется, что слух у него не хуже, чем у Долорес. Иначе почему по его губам растекается понимающая усмешка после тех ночей, под покровом которых она позволяет себе рвано выдыхать его имя? Но Бруно ничего ей не говорит, и Мирабель перестает смущаться вовсе. Теперь это и его тайна тоже. Пусть несет этот крест вместе с ней. Он уводит посетителя наверх по скрипучей лестнице, чтобы сделать предсказание, и Мирабель хочется взбежать следом. Лишь для того, чтобы оттолкнуть гостя и первой ворваться в комнату дяди. И там ответить на вопрос, повторяющийся из раза в раз: — Что я могу сделать для тебя сегодня? Полюбить. Приласкать. Забрать в вечное пользование. Вдохнуть в рот дым от сигарет. У Мирабель так много ответов, но ни один из них Бруно не услышит. Он и так все знает. Ему не нужны подтверждения. А Мирабель нужны. И она их получает. Засушенные цветы в книге, которые она заботливо собирает в мертвый букет. Чашка кофе с утра с двумя ложечками сахара и каплей сливок. Свежие фрукты в корзинке у дверей комнаты, блестящие влажными от воды боками. Новая тарелка вместо разбитой, с аккуратно выведенным именем. Молчаливые переглядки заканчиваются, когда одним вечером Бруно подсаживается к ней. Пружины дивана красноречиво скрипят под тяжестью его тела, и Мирабель чувствует, как ее обволакивает чужое тепло. Щеки опаляет пламенем с кончика сигареты, но Мирабель не двигается, лишь стискивая бедра под распахнутой книгой. — Что читаешь? Дым выплывает вместе с хриплым голосом из дядиного рта. Мирабель глубоко вдыхает, опускает глаза в книгу и впервые читает строчки: — О, дева бледноликая, оберегаешь ты, как лучшее сокровище, невинность чистоты… “Хосе Асунсьон Сильва” — значится в верхнем углу страницы. Стихи. Которые Мирабель никогда не любила. Поэзия никогда ей не нравилась в достаточной степени, чтобы взять и начать читать ее самой, по доброй воле. — Читай дальше. Бруно выдыхает дым, и Мирабель замирает, будто околдованная. Сначала она молча скользит взглядом по еще нескольким строчкам, а потом все же краснеет от чересчур романтичного содержания. Но дядя Бруно хочет послушать, и она начинает заново, чтобы дочитать до самого конца: — О, дева бледноликая, оберегаешь ты, как лучшее сокровище, невинность чистоты; тебя и самый дерзкий в горячке исступленья не оскорбит порывом мужского вожделенья; святая непорочность в очах твоих лучится, когда ты подымаешь тенистые ресницы; уста, что размыкает лишь возглас: “Аллилуйя!”, еще не омрачались и тенью поцелуя. Мирабель задыхается. От стыда. От того, что Бруно сидит рядом с ней, и для нее это так ново, что трудно быть собой. От табачного дыма, окутывающего их облаком, почти как куполом во время его предсказаний. Ей, кажется, вовсе нечем дышать, и дядя Бруно бросает недокуренную сигарету в пепельницу и поднимает руку, чтобы развеять дым. Перед глазами все плывет, когда Бруно вдруг поворачивается к ней, и в ее уши вливается чуть хриплый голос: — Скажи мне по секрету, чуть слышно, втихомолку, проникновенным голосом, нежней и мягче шелка: ужели ты ни разу во сне не увидала того, о ком вздыхала ночами после бала, к твоим устам устами не приникал он смело, не осыпал лобзаньями твое нагое тело вплоть до мельчайшей складочки душистых орхидей, и розовые, твердые концы твоих грудей? Тебе бы не хотелось изведать сладострастья, в объятьях раствориться и умереть от счастья? Чьей радостью ты станешь, о ком твои мечты? О, дева бледноликая, скажи, проснешься ль ты? Дядя Бруно читает продолжение стихов наизусть, ни разу не опустив зеленых глаз в книгу. Мирабель, словно он действительно El Brujo, как о нем говорили в городе, следует за каждым его словом, как маленькая мышь за змеей. Она плавится под его взглядом, лишь краем уха воспринимая чистые в своей непристойности строчки. Она вдруг отмечает, как сильно спутаны черные кудри дяди Бруно, и тянется рукой к его голове. Он запинается лишь на мгновение, но продолжает читать, прикрывая глаза. Кислород выталкивается мелкими порциями, будто он — самая ценная валюта. Мирабель задыхается, чувствуя теплую руку, скользящую по бедру. Проснется ли она? Она не хочет просыпаться. Губы Бруно пропитаны кислым привкусом табака. Мирабель любит дядю. И любит запах сигарет, которым он пахнет. Она целует его так, словно ничего важнее не существует. Может быть, не столь умело, как могла бы, но Бруно помогает ей, размыкая губы, позволяя пройтись языком по каждой трещинке, и шумно выдыхая, когда она вдруг прихватывает нижнюю губу зубами. Дядины руки крепкие и сильные, так что она не сопротивляется, когда они по-змеиному осторожно ползут под тканью юбки. Мирабель откидывает голову, подставляя шею под обжигающий поцелуй. Дядя будто пробует ее на вкус, смакуя, как самый сладкий плод, и ей это нравится. Он вонзает в ее кожу зубы, и у нее вырывается первый стон за этот вечер. Мирабель тянет его за волосы, не то прижимая ближе, не то — отталкивая, чтобы свободно вздохнуть, и он тоже испускает тихий стон, пропадающий в ее ключицах. И это слишком красиво звучит, чтобы удовлетвориться одним-единственным звуком. Мирабель тянет его шею к своим губам, почти не обращая внимания на ладони, скользящие под юбкой. Кожа дяди Бруно кажется тоже пропиталась табаком, и Мирабель сама собирает его губами, пробуя, и отмечая, что это не так уж противно. Может быть, после этого, она станет курить вместе с ним? Она впивается зубами в худую шею, и Бруно шепчет что-то неразборчивое, до боли сжимая ее бедра. А после — разводит их коленом, и Мирабель вдруг отчетливо ощущает его ладонь, скользящую между ними. И следующий миг похож на разряд молнии. Пальцы Бруно длиннее, шершавее, они лучше, и она откидывает голову, непроизвольно сводя колени. Это, конечно, преступление, поэтому она, справившись, поспешно разводит их вновь, заслуживая улыбку на пропитанных табаком губах. На них все еще так много одежды, что Мирабель с досадой чувствует, как неприятно впиваются в спину складки блузы. Она тянет края вверх, но застывает на полпути от нового мягкого движения его руки. Бруно продолжает свою пытку и сам подтягивает блузку так, что освобождает ее груди. Чтобы в следующий момент склониться и приникнуть к ним губами. Мирабель теряется в ощущениях, выдыхая раскаленный воздух. Пальцы Бруно двигаются именно так, как ей нужно, его губы исследуют влажную кожу так, как должно быть. И она лишь может зарываться дрожащей ладонью в его спутанные волосы, и задыхаться от “сладострастья”. Бруно оставляет на ее животе тяжелые, как ожоги, поцелуи, и Мирабель даже пугается, когда он пропадает под тканью ее юбки. Но в следующее мгновение все мысли вылетают из головы, как птицы, слетающие с веток. Губы, пропитанные табаком, оказываются там, где она и не подозревала, что они могут быть. Мирабель мечется по дивану, умирая от движений языка и от пальцев, сжимающих ее бедра. Если возможно, она готова “умереть от счастья” прямо сейчас. Но Бруно ее не отпускает, и, в конце концов, пружина распрямляется, внутри что-то взрывается, и по коже бежит дрожь, вместе с которой с губ срывается имя. Имя, которое она раньше выстанывала лишь наедине с собой. Она тянет его к себе, целует, едва не плачет от переизбытка чувств, шарит руками по его телу, потому что как она может его отпустить и не сделать для него что-то хоть столь же приятное? Но Бруно мягко перехватывает ее руки, и целует так, что кислород — самая ценная валюта — заканчивается в ней до последнего выдоха. Его губы — проводник всего сущего, и пусть она снова чувствует привкус табака — она хочет еще. Дядины руки снова скользят по ее телу, но лишь затем, чтобы поправить одежду. Он молчаливым покачиванием головы тушит ее желание удовлетворить его, и Мирабель смиряется. Наверное, теперь между ними не будет никаких границ, поэтому она еще успеет сделать все, чего ей хочется. Бруно тянется к пачке сигарет, вытягивает одну и (руки слегка подрагивают) все-таки зажигает, и огонек вспыхивает в темноте, бабочкой оседая на самом кончике. Шумный выдох, и Бруно почти растекается по дивану, откидываясь на спинку и уложив ноги Мирабель на свои колени. — Что, если все — сон? Дым задумчиво плывет над их головами, и Мирабель впервые с наслаждением его вдыхает. Может, курение — это не так уж плохо? — Тогда я не хочу просыпаться. По телу разливается нега, и накатывает дремота. Мирабель лениво тянется к раскрытой пачке, но Бруно перехватывает ее руку, нежно-нежно сжимая запястье. — Тебе — нельзя. — Почему? — Вредная привычка. Мирабель слишком обессилена, чтобы спорить, поэтому лишь кивает, снова отступая, и задирает голову, глядя на закручивающиеся клубы дыма. Дядя Бруно курит каждый день. Мирабель любит запах табака.