Хмель

Сережа. Серик. Сергей. Кем он был и как он появился среди них? Почему жизнь его так странна, изломана и все же добра и хороша, а счастье близко, как береза на опушке леса, когда нет уже сил дотянуться до нее и не встаешь уже с мягкого мха? Сережа. Серик. Серик. Где ты, Серик? За окном, светя фарами, прошуршала машина. Сережа поднялся с дивана, включил лампу и увидел на полу пакет. Внутри что-то было. Любимые листья хмеля. Это значит, что надо вспомнить его историю. Серик был из тех, кто улыбается, только когда жует что-то горькое. Кудрявый и нежный, но отчего же он так печален и важен? Быть может, оттого, что именно его, а не кого другого, всегда путает с собой тьма и ведет из темного угла в освещенный круг. Мы знаем, что он родился в Альпийских горах в богатом поместье и должен был стать управляющим при какой-то важной особе, которая была намного старше его и к которой никто даже не смел приблизиться. И вот, одним утром он как обычно пил свой кофе и ел миндальный круассан в саду, глядя, как по небу плывут низкие облака, и вдруг услышал стук в ворота. Потом два раза лязгнул засов, и ворота медленно распахнулись, впустив в сад двух мужчин, которые были странно одеты. Один, высокий и плотный, был в черной рясе с клобуком, с черным лаковым саквояжем в руках. Второй, средних лет, был в зеленой форме с погонами майора, и у него на груди сверкали серебряные погоны с шестью буквами «С». Серику было тринадцать лет и он писал стихи, но эта встреча положила конец спокойной жизни. Мужчины схватили его и бросили в бархатного вида мерседес, и понеслись по улицам города. Сначала они молчали, потом майор заговорил. Сначала он говорил на языке, который Серик никогда не слышал раньше. Смекнув, что парень не выкупает, майор сказал на ломаном английском: «Ах ты, мразь, жидовская свинячья рожа». Майор был крайне невежлив, и от оскорбления Серик разозлился и заговорил на том же языке, что и его собеседник, хотя до этого говорил только на немецком, а английский узнал от нянечки. Он крикнул: «А ты, кулацкий недоносок, я бы тебе сношал лицо прямо здесь, на муромских опилках!» (но по английски). Последнее слово майор вообще не понял, и его напарник рявкнул ему уже на русском: «Да ты что с ним цацкаешься, ментара мокрохвостая! Да он хуй знает какой национальности!» Они и увезли Серика в Россию, но поняв, что он им и подавно не нужен, бросили его в парке в незнакомом месте. Здесь Серик просидел почти месяц, ожидая непонятно чего. И вот, в один день, он был замечен тремя немолодыми мужчинами, похожими на бандитов. Они сказали ему, чтобы он шел с ними. «Что это ты не говоришь на русском языке, жидовская морда?», — спросили они. А Серик сказал, что не понимает по-русски. Один из них сказал, что можно выучить язык, и предложил идти в церковь — там он научится. Туда его и отвели. В церкви Серик узнал, что он по национальности жид и что поэтому христианские священники должны его воспитывать. Долгие три года он упорно изучал русский, и начал снова писать стихи, один из которых даже опубликовал в журнале. Когда он собирался уходить из церкви, один из священников спросил, что он намерен делать дальше. «Как Пушкин жить буду!», — сказал он. «Я тоже кудрявый и не русский». Снял квартиру на Лубянке, и писал, писал, и даже закрутил роман с одной любительницей стихов, у которой был вечно недовольный вид, но что-то не срослось. Была зима, когда она бросила его и крикнула что-то про ад. Нежный как одеяло и теплый как молоко, он лежал на спине и слушал, как где-то далеко завывают метели. У его подушек лежали большие белые розы. «Я брошу писать стихи», — подумал он. Потом открыл глаза, вздохнул, и сел в кровати. Над кроватью висела веточка хмеля. Утром он взял с собой пару вещей, и положил в шелковый пакетик эту веточку. Он бросил ключи от квартиры у порога и отправился в парк. Войдя в него, он увидел их, сидящих на скамейке. Собственно, он был человеком, характер которого можно описать как живой горный поток, иногда срывающийся в пропасть и летящий дальше. Его стали называть немецкой кличкой, но он сам был против, потому что она напоминала ему о доме.