Часть 1
4 июля 2022 г., 23:34
На втором курсе, когда они с Кацуки остаются вдвоем в его комнате во время учебной сессии, Изуку решает, что они уже успели наладить свои отношения достаточно, чтобы он мог задать давно волнующий его вопрос. Что он и делает – только затем, чтобы мгновенно пожалеть об этом.
– Я бы никогда не мог быть с тобой друзьями, – прямо говорит ему Кацуки, даже не задумываясь, после того, как Изуку спрашивает, почему Каччан так быстро поладил с Киришимой, после того как годами отталкивал Изуку от себя.
– Оу, – всё, что может выдавить тот из себя, стараясь звучать спокойно, будто Кацуки только что не раздавил его всего несколькими словами. – Понятно.
Это то, чего, наверное, стоило ожидать, но правда всё равно жалит. Все эти годы он лелеял надежду, но в конце концов всё было так просто. Дело не в том, что он недостаточно старался, Кацуки просто банально не хотел быть его другом по какой-то причине.
Или не мог.
Изуку был просто слишком наивен, чтобы принять правду и…
– Деку… твою мать, – Кацуки с досадой ерошит свои волосы, видимо, осознавая, что сказал лишнего, и явно расстроенный. – Дай мне договорить, это не то что ты думаешь!
– По-моему всё и так ясно, – говорит Изуку сухо и упрямо, пытаясь подняться на ноги с кровати, на которой сидел. – Извини, что…
– Ой да заткнись! Сиди и не рыпайся! Ни хрена тебе не ясно! – ворчит Кацуки.
Он поднимается со своего места, быстро сокращает расстояние, кладет ладонь ему на грудь и грубо толкает обратно.
Изуку надувается, пыхтит и пытается встать снова, но Кацуки просто повторяет то же движение. То, как небрежно он это делает, особенно выводит из себя: ради всего святого, у него, понимаете ли, разбито сердце – меньше всего ему нужно, чтобы его толкали и пихали как какого-то несмышленого щенка.
– Каччан! – злится Изуку, пытаясь встать в третий раз, только для того чтобы его опять толкнули на место.
Он не знает, стоит ли ему выйти из себя или начать смеяться, потому что вся их возня кажется бестолковой и глупой.
– Дай мне, блять, договорить! – горячится тем временем Кацуки.
– Не о чем тут говорить! – не сдается Изуку, тоже на грани того, чтобы начать ругаться.
– Да блять, я пытаюсь сказать, что меня всегда что-то в тебе заводило, хорошо?! – неожиданно выходит из себя Кацуки и кричит. – Я не могу считать тебя другом, потому что у меня не возникает желания трахать своих друзей, тупая ты башка!
И теперь Изуку просто сидит с широко раскрытым ртом, пытаясь осознать, слышал ли он действительно то, что слышал, или у него начались галлюцинации.
– Ха?! – говорит он многозначительно, потому что это самое умное, что он может сейчас сказать.
Кацуки запрокидывает голову к потолку, закрывая лицо руками и громко стонет. Потом убирает руку и смотрит на совершенно пунцового Изуку так, будто он виноват в случившемся.
– Видишь, что ты наделал?! – рычит Кацуки обвиняюще.
– Я?!
– Блять, это же ты хотел услышать ответ, верно? И теперь мне пришлось это сказать, и ни я, ни ты не знаем, что с этим делать! – с досадой кричит на него Каччан.
"Что происходит?!" – кричит Изуку точно так же, только мысленно.
***
Изуку издает кучу всевозможных шипящих и свистящих звуков, пока наконец не прячет лицо в сгибе локтя: выглядит он сейчас так, будто вот-вот взорвется, но, вопреки ожиданиям Кацуки, всё еще остается на месте, а не бежит, сверкая пятками. Он наблюдает за всем с осторожным любопытством, потому что эта реакция во всяком случае лучше, чем любая из тех, на которые он рассчитывал. Кацуки был уверен, что Изуку либо сбежит от него, либо разозлится и бросится с кулаками. Но Деку… в основном смущен. Так же смущен, как он бывает, когда на него обращают внимание девушки, и Кацуки чувствует привычное покалывание в теле: неясное желание наброситься на задрота и растерзать. Более, чем одним из способов. Изуку тем временем, похоже, начинает постепенно выходить из своего приступа смущения. Зеленые глаза выглядывают из-под приспущенной руки, и Кацуки замечает, к своему облегчению, в них не отвращение, но любопытство. Задрот… похоже оценивает его. Кацуки выпрямляется, неосознанно стараясь выглядеть лучше, потому что хочет он признавать это или нет, но он уже слишком давно и плотно подсел на восхищение, которое то и дело вспыхивает в глазах Изуку. Или прикидывает, насколько Кацуки честен, вмешивается противный внутренний голос, и Бакуго как обычно говорит быстрее, чем успевает подумать – обычная штука, когда он рядом с Изуку. – Это правда! – задиристо, с некоторым вызовом говорит он, потому что не любит, когда его обвиняют во вранье почти так же, как не любит проигрывать. – Я не говорил, что ты врешь! – пискнул Изуку, выставляя перед собой ладони, словно щит. – Я просто… это неожиданно. И… не совсем понятно. Я… эм… кактовозбуждаютебя?! – скороговоркой проговаривает он последнюю фразу. Кацуки посмеялся бы над тем, каким красным он был, если бы сам не чувствовал, как его лицо заливается краской. – Нет, тупица! – Нет?! – В смысле, да! Блять… это… Ты действуешь на меня по-особенному, хорошо? – Кацуки делает глубокий вдох, и мысленно молится всем известным богам, чтобы они с Изуку пережили этот разговор и не взорвались от смущения или не переубивали друг друга в процессе. – Это… всё не настолько примитивно, – бормочет он, ругая себя за изначальную откровенную формулировку, которая теперь кажется откровенно глупой и слишком вульгарной. Изуку смотрит на него с сомнением и Кацуки даже не может винить его за это. Дело в том, что он понятия не имеет, как объяснить свои чувства или отношение к Деку в целом: у него ушли годы просто на то, чтобы понять, что раздражающий зуд и нервное покалывание на поверхности кожи, которое он испытывает рядом с задротом – это вовсе не признаки неприятия. Понадобилось избавиться от собственных защитных барьеров, принять то, что Деку вовсе не насмехался, но искренне восхищался им всю свою жизнь, и позволить задроту оказаться достаточно близко, чтобы он мог держать Изуку на расстоянии вытянутой руки, чтобы Кацуки наконец-то осознал, насколько Деку на самом деле зажигает огонь в его крови. Никогда в жизни он не был равнодушен к этому человеку, и с характером Кацуки едва ли не с самого начала его отношение выходило за границы нормы. В детстве он был настолько привязан к Изуку, что родителям с трудом удавалось отделить их друг от друга: Кацуки не хотел расставаться с Зуку, и относился к нему в зависимости от настроения как к кровному младшему брату или любимой игрушке. Они собирались быть героями бок о бок, в конце-то концов! Отсутствие у Изуку причуды стало болезненным ударом, а то, что Изуку, по его мнению, продолжал при этом вести себя нормально – так, будто он был чем-то лучше Кацуки и смог бы добиться желаемого без неё, только усугубило положение. Желание удерживать Изуку рядом не пропало, поэтому он затолкал его глубоко внутрь, вытащив наружу ядовитые предательство и обиду. И даже набрасываясь на него, словно коршун на беззащитную жертву, ему даже в голову не приходило, что он может просто игнорировать Деку или оставить его в покое. Таких вариантов просто не существовало. Половое созревание подбросило новых проблем, потому что теперь Изуку вызывал в нем мешанину чувств, которые Кацуки просто не был способен обработать. Он знал, что он ненавидит задрота до глубины души, знал, что тот в свою очередь презирает и смотрит на него свысока (по крайней мере, думал тогда, что знает!), но Кацуки не мог понять, почему его так тянет коснуться этих шелковистых кудрей, провести ладонью по веснушчатым щекам, притянуть более низкого подростка поближе, чтобы узнать, будет ли его тело чувствоваться приятно напротив собственного. Всё как правило заканчивалось тем, что Кацуки просто дергал слишком отросшие зеленые волосы, больно щипал Деку за лицо, пока прекрасные – не прекрасные, а глупые, глупые, глупые! – глаза не становились стеклянными и водянистыми, и толкал, толкал, и толкал Деку за край, пока растерянность и обида не сменялись чем-нибудь темным и будоражащим. Потому что в глубине души Кацуки всегда знал, что маленький дерьмовый ботаник – боец, как и он сам. Что ублюдок с его мягким нравом будет терпеть до последнего и пытаться решить миром, но когда последняя ниточка терпения лопнет, слезящиеся глаза высохнут и вспыхнут чем-то ядовитым и яростным. Убийственно красивым. Кацуки всегда останавливался у этой черты, никогда не рискуя идти дальше: быть может, это было чем-то вроде инстинкта самосохранения или на каком-то уровне он всё еще хорошо понимал задрота, но Кацуки знал, что если он столкнет ботаника с этой черты, то случится что-то страшное. Для него или для Изуку – он не был уверен, но диковатое выражение в глазах, говорившее о том, что их обладатель находится в шаге от того, чтобы вцепиться Кацуки в горло и разорвать его на части, с причудой или без, служило достаточным предупреждением. Самая нездоровая часть, вероятно, начиналась именно здесь, потому что он на самом деле хотел это сделать. Не затем, чтобы причинить задроту вред, а хотя бы для того, чтобы увидеть, как он будет бороться. Хотел увидеть Деку в его самом диком и несдержанном проявлении. Хотел драться с ним, в полную силу, совершенно не сдерживаясь, до содранной на костяшках кожи, до кровавых ушибов и глубоких фиолетовых синяков и кровоподтеков, до зудящих мышц, до судорог в пальцах от постоянного использования причуды. Драться и победить, чтобы… что? В своём уме он всегда останавливался на этом моменте, чувствуя, насколько болезненно-неправильно испытывать всё это. Даже подростком осознавал, насколько это всё нездорово. Тогда ему казалось, что задрот как всегда вытягивает из него наружу всё самое худшее. Оглядываясь назад, в том возрасте обратить все его чувства в агрессию, в желание драться и победить, возможно, было своеобразным способом его психики справиться с ними. В том возрасте он не мог позволить себе даже подумать о том, что Деку, который смотрит на него свысока, насмехается и презирает его, может быть для Кацуки чем-то большим и более важным, чем бывшим другом детства и мешком для битья. Тогда он просто не мог принять, что он хочет и нуждается в Изуку в совершенно ином смысле. До поступления в ЮЭЙ, черт, до самой битвы на полигоне бета Кацуки не знал точно, что должно было случиться после победы в подобном поединке. Всё щелкнуло в нем уже потом, после того как их нашел Всемогущий и после взбучки, устроенной Айзавой. К тому моменту он уже был достаточно взрослым, чтобы осознавать, что дрожь, пробегавшая по его телу, когда он прижал задыхающегося ботаника к земле, не имела ничего общего с усталыми мышцами или остаточным напряжением после драки. Оказалось, что после победы он хотел как следует насладиться ею. У Кацуки было смутное ощущение, что если бы Всемогущий задержался еще минут на пять или десять, то зрелище, которое его встретило, могло бы нанести серьезный вред психике бывалого героя. Кацуки хотел с рычанием прижаться к приоткрытым пухлым потрескавшимся губам, сосать их, пробуя кровь на вкус, заставляя задрота издавать задыхающиеся звуки уже по совершенно иной причине. Его соперник лежал прямо перед ним, но вещи, которые Кацуки хотелось сделать с ним, имели слишком мало отношения к их соперничеству. И тот факт, что из всех людей, с которыми Бакуго приходилось драться, только Деку вызывал в нем подобную реакцию, говорил о многом. Схватки с Изуку с тех пор стали для него почти регулярным явлением, и даже если последующие столкновения между ними были тщательно контролируемыми, безопасными, под присмотром учителей, чувство возбуждения, которое они в нем вызывали, стало с тех пор почти постоянным их спутником. Вопреки ожиданиям Кацуки, это не беспокоило его настолько сильно. На самом деле контролировать себя стало гораздо легче после того, когда он немного разобрался в себе и понял чего – кого – он хочет. Особенно когда их дружба с Изуку начинала постепенно налаживаться. Ну, или во всяком случае то, что Деку считал дружбой. Само понятие было для Кацуки относительно неизведанным явлением, но Кацуки знал, что Изуку банально не помещается в это узкое определение. Киришима был другом. Мина была другом. Денки был другом. Ханта был другом. Даже гребанный Половинчатый ублюдок и львиная доля их класса была его друзьями. Изуку… Изуку был чем-то иным. По-прежнему неизведанной до конца территорией, самой понятной эмоцией на которой было влечение и возбуждение. Но Кацуки знал и то, что там было что-то большее.***
Что его удивляет, так это то, что Изуку выглядит скорее задумчивым, чем удивленным или ошеломленным во время его спутанных объяснений – так, будто он понимает даже. Кацуки наблюдает за ним со своего конца узкой кровати, на которую успел к тому моменту перебраться, думая о том, насколько комфортно задрот устроился на ней, скрестив ноги по-турецки, слегка склонив голову и оттягивая двумя пальцами нижнюю губу, как будто размышляя над какой-то загадкой или особенно интересной причудой. Только "загадка" на этот раз – это Кацуки, и хотя жест Изуку старый и давно привычный, в данных обстоятельствах он раздражает, постоянно привлекая его взгляд к губам ботаника. Сейчас, когда Деку знает о его отношении, находиться с задротом одному в комнате на такой короткой дистанции ощущается как-то иначе. – Ну? – нетерпеливо спрашивает Кацуки. Изуку пытается посмотреть на него украдкой, встречает пристальный взгляд и тут же отводит глаза. – Я всё еще не понимаю, почему мы не можем быть друзьями, – говорит он тихо. Кацуки нетерпеливо открывает рот, чтобы начать объяснять сначала, но Изуку останавливает его, поднимая ладонь. – Нет, я тебя понял! Я имею в виду… мы можем быть друзьями И чем-то еще, – говорит он тихо. – Потому что прости… но я правда очень-очень хочу быть твоим другом. Мне это важно. Кацуки размышляет над этим. Все эти ярлыки и определения сбивают его с толку, однако в словах задрота в общем-то есть смысл, но ему всё еще нужно выяснить несколько вещей. – А ты вообще хочешь быть "чем-то еще"? – говорит он хмуро, потому что ему очень не нравится вариант, в котором Изуку говорит нет, но в то же время не хочет, чтобы задрот соглашался быть с ним под каким-то давлением. Изуку обильно краснеет, но на этот раз смотрит ему прямо в глаза. – Я на самом деле никогда не думал, что такое возможно, – признается он тихо. – Мне казалось неправильным думать о тебе так. Я думал… тебе было бы неприятно, а я не хотел… даже в мыслях. Но… – он сглатывает, и Кацуки чувствует, как зеленые глаза скользят по его телу – внимательные, заинтересованные, голодные, – я думаю, мне бы это могло понравиться, – признается задрот. Хриплые нотки в его голосе вызывают мурашки на коже. В голосе Изуку тоже есть что-то собственническое и жадное. Кацуки вместо ответа только придвигается ближе, медленно, словно давая Деку время отстраниться, кладет руки на его щеки, а потом наклоняется до тех пор, пока их губы не соприкасаются друг с другом. Всё начинается как осторожное, неуверенное трение друг о друга, до тех пор пока он не уговаривает губы Изуку раскрываться, чтобы углубить поцелуй. В какой-то момент кажется, что он делает что-то неправильное, потому Изуку кажется напряженным и застывшим в его руках, но в ту секунду, когда Кацуки уже думает отодвинуться, всё внезапно меняется: Деку подается к нему, его руки ложатся на плечи Кацуки и притягивают его ближе, пока сам задрот неумело, но горячо отвечает на поцелуй. Это не похоже на их обычные схватки, в которых каждый пытается доминировать и превзойти другого, это вообще не похоже ни на что из того, что они делали раньше, но когда горячие, потные от волнения ладони скользят по спине задрота, чтобы прижать его настолько близко, что он чувствует взволнованное биение сердца Деку напротив своей груди; когда Изуку издает те самые взволнованные, задыхающиеся звуки, пока Кацуки покусывает и посасывает его мягкие, податливые губы так, как давно представлял в своём воображении, он не может назвать всё это никак иначе, кроме как правильным. Сказать по правде, Кацуки до сих пор не до конца уверен, в какую категорию вписать его чувства к Деку и как именно должны называться их отношения, но что-то ему подсказывает, что и он, и Изуку смогут получить массу удовольствия и новых ощущений, пока будут это выяснять. А до тех пор, пока они не найдут или не придумают подходящий ярлык для того, что между ними творится, вполне достаточно будет назвать их просто… "они". Кацуки и Изуку.
