the love collection

маленький кэйа обворожительно-трогательно щурится на солнце в зените, моргает правым глазом, подмигивает пушистыми ресницами тополиному пуху и белым пластам облаков. лето, жара и вокруг ни души, озеро зеркалом и блики на коже, выглаженная накрахмаленная рубашка и короткие волосы, щекочущие щеки, собраны в крысиный хвостик на затылке. мальчишеским только сломавшимся голосом он рассказывает взрослому кэйе о своих любимых фильмах, друзьях и что задали в школе. — я провожу все свое время на улице. я не хочу возвращаться домой пока не стемнеет. юный кэйа берет за руку человека рядом с собой и тянет в сторону заводи. он улыбается ярче полуденного солнца во все тридцать один и один выбитый зуб и вытирает запястьем мокрый лоб. маленький кэйа показывает большому кэйе кусты, где можно поймать тень за хвост, крапиву, о которую жалятся ноги день через два и тарзанку на высоком дереве, на которое сложно залезть. — дилюк достает ее для меня каждый раз. он неловко смеется, показывая пальцем наверх и смотрит просяще с улыбкой, и взрослый кэйа лезет на дерево по старой памяти выбирая ветки и срубы, одеждой цепляясь за сучки, кору и неровности, обдирая кожу с ладоней, коленей, чтобы маленький кэйа смог сброситься в воду, стряхнуть пылью дурные старые мысли. юный кэйа все выходные в воде, потушиться бы в ней навсегда, пока тепло как в парном молоке, пока хватает сил переплыть этот берег за раз, поиграть в мяч и зарыться в мокрый песок, построить башню и упасть на нее задницей сверху, пока дилюк рядом, чтобы каждый день лезть за тарзанкой на дерево. и яркий безоблачный день, полденью, по полтени урывать за деревьями, и природа затихает тревогой и ужасом, застывше, зловеще, полуденным ужасом, давящее небо тошнотой накрывает, и даже травинка не дрогнет, и пустотой пронизан момент, и он длится дольше положенного, и день достигает накала в напряге всех мышц. хочется крикнуть, но маленький кэйа не смеет, только хватается за сильные плечи и зарывается в красные волосы, и дрожит холодным потом от рук по спине, от языка на своем языке. юный дилюк немного пьян, и жмется в воде очень близко, обнимает так крепко, и лижет тихими волнами, что поднимаются от невнятных движений руками, и юный кэйа не совсем понимает, какими словами это описывать, какие чувства нужно испытывать, и какой реакцией стоит взорваться. взрослый кэйа знает, как это называется, и ему до скрипа зубов не нравится это слово. — у меня, знаешь, есть ощущение, будто я навсегда позади. и делаю очень глупые вещи. маленький кэйа обсыхает в закате, короткие волосы мокрыми прядями на лице и по шее, рубашка в тине и ноги в грязи, руки в песке и ботинок потерян на иловом дне. он жмет коленки к груди и рассказывает взрослому кэйе историю. — вчера я перепутал автобус и уехал за город. взрослый кэйа понимающе улыбается, горько и если искренне, то только с натяжкой, он помнит, будто это было вчера или совсем только что, солнцем выжженное на сетчатке бескрайнее поле в черте города и — трава была с меня ростом, — маленький кэйа машет рукой над головой. пышные травы обочины, спрыгнуть в противопожарную траншею руками вперед, за спиной оставляя шершавые звуки шоссе и распаленный жаром асфальт. — и было очень жарко, как сегодня. снять белоснежные гольфы и набрать полные кроссовки песка, нарвать порезов о зеленые листья и сорвать криком голос. — как ты вернулся? и мальчик весь в белом, зализывает раны и гонит пинками на станцию, поднимает носками обуви пыль, и в тени остановки, коробки синего цвета, облупленную краску кидающей под ноги, он захватывает дух прохладой и близостью, водой по загривку. на его коленях можно поспать в старом автобусе, пока колеса стучат по щебенке проселочных улиц, пока бабушки шумно ругаются с пьяным в дерьмище водителем, пока сердце затихает под звуки волос в чужих пальцах, пока щеки краснеют необъяснимым пожаром. — альбедо нашел меня. он всегда меня находит, даже если я не хочу. маленький кэйа поднимается на ноги и тащит большого кэйю в сторону леса, сосны тоннелем не пропускают лишние звуки и свет, только пение птиц на высоких ветвях и по листве шуршание шага, маленький кэйа заводит руки за голову и громко хохочет сквозь слезы. — если честно, я очень хотел потеряться. я чувствовал себя тогда лишним и грязным, понимаешь? ну ты-то точно понимаешь. юный кэйа щелкает пальцами знакомым годами движением, надеясь на что-то и чего-то страшась, и взрослый кэйа делает точно так же, большим искривленным отражением повторяет юные маневры, смазанные манеры, и минорные настроения волочатся тенью по-прежнему так же. юный кэйа дергает большого кэйю за рукав и смотрит в глаза. — он мне очень нравится. он до сих пор мне нравится? большой кэйа загнан в тупик. альбедо нежный гибискус, спелая слива и переливы росы на рассвете радугой бликов, на губах соком и стоном, он дикая, глупая и безразличная молодость кэйи, и все меркнет, все блекнет по сравнению с ним белым шумом и выжженной пустошью. альбедо не делает смысл и не дарит никаких впечатлений, альбедо просто всегда где-то есть, на подкорке и в быстро бьющемся сердце, на заре зовет с собой в путешествие и гадает на картах, и трогает совсем по-другому. — вечером мы ходили в заброшенный лагерь. и все пришли, кроме альбедо. и мне было так весело. и так спокойно. и на минуту я передумал сбегать. костер, трение искорок рядом с ногами, тепло и прохладно, стрекот в траве и трава в косяке, и страшными историями, которыми полнится мир, задирать друг друга по очереди, и слушать их с замиранием, спрятать руки, не сдержаться и завалиться спиной прямо на землю, колосок перекатывая во рту туда-сюда по привычке, и потом чья-то тень накрывает лицо. — мне было больно, но в целом, нормально, я сам не понял, как так вышло. я будто окаменел. и не смог сказать ни слова, так стыдно. маленький кэйа пожимает плечами и ловко лезет на холмик, сбивая мелкие камни к подножью и поднимая в воздух песок. и вид на бескрайний лес зажимает душу в тиски, далекий дым теплоэлектростанций и рассеянный взгляд в горизонт, почерневший, обугленный, спекшийся жаром за день, расцветший пайетками небесных тел в строго очерченном кем-то порядке. — мы с альбедо смотрели созвездия, он показывал мне звезды и объяснял, что к чему. ты знаешь, что в августе самый красивый метеорный поток? альбедо сказал так. потонувшие звезды, летний вечер свиданием, конечно, большой кэйа знает, но хочет послушать еще раз, и маленький кэйа словами и жестами, подражая альбедо вплоть до акцента и пауз, рассказывает всё, что узнал, прижимаясь к взрослому кэйе плечом и закрывая глаза. — персеиды — метеорный поток, который появляется в августе. в стороне, где персей, — он запинается и сглатывает, пытаясь припомнить слова как положено. — самые мелкие частицы. размером с песчинку. сгорают в земной атмосфере, и мы с тобой смотрим на звёздный дождь, и держимся за руки. на закате августа горе не капает по капельке тихо, а льется рекой. взрослый кэйа морщится с каждым словом, каждым восторженным предложением и интонацией давится через силу, а маленький кэйа размахивает руками и продолжает говорить. и чем больше маленький кэйа говорит, тем серьезнее ощущает, что что-то не так, и все не в порядке, не имеет места, названия, четкости, как что-то больное ворочается, что-то закономерно неверное в каждом слове подоплекой лежит, он замолкает и тухнет, тускнеет в секунду, и смотрит на большого кэйю с вопросом. они так похожи. взрослый кэйа рассказывает маленькому кэйе о разочаровании. — ты напьешься так сильно, что сломаешь ногу и три квартала до травмпункта проведешь на чужой спине, давясь красными волосами, посмотришь этой спине вслед и больше никогда не увидишь. он был твоей болью и опухолью, твоей виной и наказанием, твоим чувством беспомощности долгие десять лет без отпусков и больничных. и каждый глупый поступок, каждая стремная выходка, ошибка, оплошность и травма. взрослый кэйа водит маленького кэйю по барам и подворотням, показывает кусты, в которых его будет тошнить до потери сознания, забор, об который будут рваться футболки и свитера день через три и унылую пустую квартиру, в которую возвращаться желания нет и не будет. — альбедо уйдет с русским парнем в очередной наступивший сентябрь, а в октябре с другим русским парнем, чтобы в ноябре исчезнуть совсем, где никто его уже не найдет. на него никогда нельзя было положиться, ему не стоило доверять ни на грамм. такой притягательный и такой мимолетный, растаявший первым снегом, отцветший день в день, высохший краской по стенам. обижаться на цунами нелепо, и глупо ругаться на пожары и рвать глотку, чтобы накричать на шторм, и на него аналогично невозможно сердиться, ведь он всегда делал только так, как захочет. взрослый кэйа показывает, как район умирает. и вместо привычных маршрутов и рытвин, знакомых досок заборов с тэгами и рисунками только вылизанные тысячами языков малоэтажки, выхолощенные штукатуркой, ровностью покрытые дорожки и школьные стадионы с мощными прожекторами по периметру через каждые восемь метров. на последнем островке прошлой жизни, где из воды — один ручей после прорыва канализации, на раздолбанной вхлам трибуне, где из пятидесяти сидений осталось только три и те прожжены зажигалкой, где тошнит уже не от солнца, а после каждой крепкой сигареты, маленький кэйа трясется на руках у взрослого кэйи, и взрослый кэйа извиняется тысячу раз. — прости, прости, это я виноват. большой кэйа гладит юного кэйю по волосам, как это много лет назад и за пару дней до делал альбедо, и обнимает так крепко, как мог бы только дилюк. — мне так жаль, что ты останешься совсем один. взрослый кэйа замедляет шаг на парковке. пустое асфальтное пространство, разлинованные пешеходники и покореженные знаки, фонари подмигивают через раз, осень, прохлада и вокруг никого, и самое темное время перед самым рассветом, и только старый велосипед с кривыми спицами, заржавелая стальная пони, фыркает скрипом цепи и грязью педалей. — я научу тебя. юный кэйа залезает в седло и крепко впивается в руль, и руки неумело дрожат на железных рогах. — останься лишним навечно, будь всегда позади. притворись, что ты где-то не здесь и не попадай под чужие желания. у тебя есть еще шанс все сделать красиво и стать кем-то правильным, и решиться на побег. и ты беги пока можно, пока отпустили, пока не посадили на цепь к батарее, умоляю. у тебя всегда буду я, и ничего не бойся, ведь тебе больше никто не нужен, чтобы быть одним целым. большой кэйа толкает велик в багажник, вперед побыстрее по ровной поверхности, шершаво, стирая дряхлые шины со скоростью света и с испуганным визгом юного кэйи. — какая в конце концов разница. большой кэйа отпускает руки. — я сказал уже много неправильного. езжай отсюда подальше и не забывай крутить педали. туда, где хочется быть лучше, где захочется остаться, ты понял? он срывает криком голос до хрипа, раздирает ногтями лицо, в спину, вдогонку мертвому велику, маленькому кэйе и бог знает кому еще, и он же судьей, лишь бы услышал хоть отголосок, хоть нотку нужного смысла. и юный кэйа уезжает в тень от рассвета, насвистывая песни под нос, не оборачиваясь, так быстро, как только возможно, глотая слезы, кусая себя за язык, в сторону дома. и это было понятно, это было предрешено, неотвратимо-неизбежно подвешено ружьем с самой первой строки и до конца, все возвращается на круги своя, ведет к одному, сто дорог и все в рим. — и не вздумай вернуться, слышишь? тебе тут не место. — пожалуйста, не возвращайся.