Под пеплом собственных идеалов

      Всегда, всю свою сознательную жизнь Даня хотел лишь одного — быть таким же, как отец. Москва казался парню героем, богатырем из былин. Харизматичный, богатый, успешный — всегда Даня стремился только к этому. Потом, с возрастом, приоритет немного сместился, и он уже не старался быть похожим на столицу. Дане было необходимо быть идеальным, лучшим, чтобы отец хвалил его почаще, чтобы можно было с уверенностью сказать, что эту похвалу и любовь он действительно заслужил. Даня хотел быть лучше своих братьев, успешнее, чтобы про него говорили не «один из сыновей Москвы», а «тот самый сын Москвы».       И для достижения своей цели Даня, действуя по примеру отца, шел по головам. Падал, сбивая колени в кровь, после чего поднимался еще выше. Его хвалили, им гордились, но это стало зависимостью. Собственный голос, стоило Дане хоть немного расслабиться, начинал навязчиво шептать в голове «недостаточно», и парень пытался сделать еще больше и лучше. Сутки проводил на работе, забывая поесть и засыпая прямо за столом; работал на дому, если заболевал, и плевать, какая у него температура — тридцать семь или тридцать девять. Он работал, строил, улучшал, потому что все должно было быть идеальным. Он сам должен был быть идеальным, должен соответствовать.       Со временем он стал менять себя, с самого начала, изменял все свои манеры и привычки, с которыми жил и с которыми родился. Теперь вместо детской впечатлительности была холодная рассудительность, вместо любви к общению и людям — высокомерная самоуверенность. Тонкие брови все чаще изгибались в выражении насмешливого скептицизма, а на губах вместо искренней улыбки плясала откровенная насмешка. Даня не стеснялся открыто заявлять о том, что он лучше, успешнее, а в голове набатом билось «недостаточно». И Даня старался еще усерднее, не замечая того, как под стопками бумаг теряет самого себя.       В какой-то момент, наверное, в начале двухтысячных, когда от того искреннего маленького Дани не осталось даже пепелища, за него начали волноваться. Казань, если была в Москве, всегда заезжала к нему, заваливая сплетнями и новостями. Она говорила громко и быстро, ярко и эмоционально жестикулируя, а Даня сидел напротив с идеально ровной спиной и задавал встречные вопросы чисто из-за норм приличия. Санкт-Петербург тоже звонил, даже заезжал пару раз после собраний, но, так же, как и Казань, уходил с чувством странной скорби. И все чаще Даня задумывался над тем, что случится, если он опустит руки, сдастся и пустит все на самотек. Все до одури легко — он просто сгниет заживо под опаляющим тонкую кожу солнцем, созданным из чистой ненависти к самому себе — Данила, я скажу тебе только одну вещь, — заговорил как-то Александр, покидая Данину квартиру — Мне ее однажды твой отец сказал. Самая страшная потеря — это потеря самого себя. Думай в первую очередь о себе, а уже потом о других, ладно? И никогда не умалчивай. Извини, что не сказал этого раньше.       А потом Магнитогорск слишком сильно влился в его жизнь, и закопался ему в голову и душу, как в собственные карманы. Шумный, откровенно неприличный, даже немного недалекий — он Дане не нравился, он не соответствовал Даниному восприятию мира и самого себя. И именно этим Сережа и притягивал, будто увешанный какими-то эмоциональными магнитами. Он был свободным, он был далеко не лучшим и не идеальным, и ни капельки не стеснялся этого, даже открыто демонстрировал. Мол, вот, смотрите, я человек, у меня многое не получается, у меня есть проблемы и я этого не стесняюсь. В какой-то момент Даня начал завидывать этой свободной беспечности. И неосознанно начал доставать себя из завалов.       Даня будто переучивался жить. Он вновь смеялся громко и звонко, топая ногами и сгибаясь пополам; он говорил много и энергично, поддерживал любой, даже абсолютно глупый и бессмысленный разговор. Он научился проводить время не за работой и бесконечными бумагами, а за чем-то спокойным и расслабленным. Он тратил его на себя. И все это в нем менял Сережа одним своим трепетным взглядом или теплым словом. Напоминал Дане одним своим видом, что они, в первую очередь, люди, а уже потом — бессмертные города. И Даня вспоминал, какого чувствовать что-то кроме усталости и неудовлетворения самим собой.       Только вот голос в голове, кричащий ему «Недостаточно», с каждым днем становился громче и агрессивнее, и Даня начинал корить и ненавидеть себя. За слишком яркие эмоции, за недостаточную отдачу работе. Потому что те несколько десятков лет, которые Даня пытался сделать из себя идеального робота, остались на душе неровными рубцами, пробравшимися настолько глубоко, что просто избавиться от них за пару лет было невозможным. И каждый вечер эти рубцы расходились, вынуждая парня садится и работать в два раза усерднее, чем вчера. И Сережа уже не помогал ни пустыми разговорами, ни игривыми поцелуями ни сонными объятиями. Отвлекал, действуя, как обезболивающее, но окончательно выдернуть Даню из этой трясины не получалось — тот снова и снова увязал в ней, медленно уходя на дно. — Нет, принцесса, это не дело. Сядь, поговорить надо, — в один прекрасный момент не выдержал Сережа, и Дане не осталось ничего, кроме как сесть рядом и пытаться подавить тревогу — Что происходит, Дань? У тебя отпуск, но ты все равно каждую ночь подрываешься и сидишь над макулатурой своей. — Я должен держать планку, — просто отвечает Даня, расслабляясь, и небрежно пожимает плечами — То есть, ну, я должен соответствовать своему статусу. А для этого у меня хотя бы в работе все должно быть идеально. — А, да, конечно. Питер однажды заезжал к Костяну, говорил, что у тебя там проблемы какие-то, — бубнит Сережа и, не давая Дане возможности возмутиться или возразить, откинулся на спинку дивана и пару раз хлопнул ладонями по своим бедрам — Так, давай-ка, укладывайся. Отказы не принимаются, ложись, говорю.       Даня хмурит брови в немом вопросе, все еще немного возмущенный тем, что Питер обсуждал с кем-то его «проблемы», но послушно укладывает голову Сереже на бедро. И все возмущения становятся абсолютно глупыми и неважными, потому что Сережа смотрит с какой-то взволнованной нежностью, поджав губы, и с легким трепетом касается холодными пальцами лба. Ведет подушечками по переносице до кончика носа и обратно, скользит над бровями, прижимает костяшки к щекам, и Даня прикрывает глаза, едва не мыча от удовольствия. Потому что в этих касаниях забывается все, исчезают все проблемы и заботы, растворяясь в тихом дыхании. И Дане начинает казаться, что он сделал достаточно. — Знаешь, — тихо начинает Сережа и ладонью накрывает верхнюю часть лица Дани, будто в попытке защитить от чего-то. Даня чувствует в парне это желание уберечь, стать опорой — Я тоже в свое время рвался к идеалу, пока до нервного срыва себя не довел. Вот как думаешь, что я в тебе люблю? Из-за чего мы с тобой начали отношения? — Не знаю, — тянет Даня в ленивой задумчивости, чувствуя себя абсолютно неуязвимым, когда Сережа укладывает вторую руку ему на грудь в области сердца — Я симпатичный. И трахаюсь неплохо. И мозги ебу мало. — Не совсем, — усмехается Сережа, но в усмешке этой нет ни капли веселья, а лишь какая-то добрая горечь — Мне нравится, когда ты смеешься. Не просто смеешься а прямо хохочешь от души. А еще нравится, когда ты хватаешься за меня, если рассказываешь что-то прям охуеть эмоциональное. Нравится, что по утрам ты похож на крота с гнездом на голове. Да пусть ты хоть скукожишься и облысеешь, ты все равно мне нравишься. Потому что я люблю не твою внешность и умения трахаться, а тебя, понимаешь? Ты не должен быть идеальным и пытаться что-то заслужить, потому что ты уже заслуживаешь всего. Все, что ты должен — прекратить думать, что тебя не будут любить, если ты допустишь какую-то ошибку или не будешь соответствовать стандартам какого-то там общества. Понятно?       Даня кивает и хватается за Сережину ладонь, лежащую у него на груди. Потому что горло сковывает болезненным спазмом из-за кома подступающих слез, а запястья начинают мелко дрожать. И, когда Сережа переплетает их пальцы, чуть крепче прижимая вторую ладонь к глазам и шепча что-то успокаивающее, Даня наконец осознает, что своего счастья уже достиг.