легкие, раздробленные на конфетти

стабильность всегда ютилась под боком. в ушах всегда звенело. снег всегда был ядовитым. руки — холодными. губы крошились, а легкие разламывались на конфетти. люмин всегда курила после секса и всегда улыбалась перед тем, как проломить ему черепушку. всегда была ненависть и всегда — декабрь. боги всегда надругались над продрогшими телами. ребра всегда трескались. вселенная всегда норовила упасть. вселенная всегда была разрушительной, всегда жужжала в ушах и расходилась очаровательным штормом в самой сердцевине океана. чайльд всегда был мальчишкой и — иногда — заигрывался в убийцу. чайльд — никогда — не трахал люмин. всегда — люмин находила способ элегантно раздробить его на вертикальную плоскость. это — никогда не было сексом. было — элегантным актом расчленения на трепещущие осколки, самопожертвованием для высшего общества, грязью, ядреной сладостью гниющего мира, насилием по обоюдному согласию. разворошенное мясо взрывалось в грудной клетке. боль всегда была обжигающей. руки люмин — всегда — холодными. — вау. милое платье, я говорил? — бормочет он, когда пытается разобраться с ее корсетом. люмин улыбается — девяносто третья попытка убийства. — разговоры во время секса — признак инфантильности и идиотизма. — правда? ладно. хорошо. просто тебе идет. ничего. — расслабься. — да. точно. она смеется и царапает его челюсть резцами. обхватывает ладонями щеки поперек, тянется ближе, сверкая мучительным холодом изнутри. она светлая, туго зашнурованная, всегда обворожительная и всегда — прожигающая изнутри, блестит глазами и сталью. всегда держит в сумочке воду, таблетки, огнестрельное и сигареты, возится со своим человеческим сиблингом и бесчеловечным дайнслейфом с глазами химеры. они все вроде были впутаны в какую-то сомнительную конторку, что-то про захват вселенных, бесконечную вечность, нелегальный сбыт, ангелов и наркотики. святая троица. вроде крошечного сумасшествия посреди огненной лавины. персональной мультиверсии космоса. в первый раз люмин показалась ему богиней. — просыпайся, — она похлопала его по щекам. улыбнулась. очаровательно — это был всего-то первый раз. — а? — аякс. она скрывалась под шляпой и ночью, а аякс сегодня случайно надел разные носки. он, вроде, торопился выпить в своей коммуналке и растлиться между диваном и выходом на балкон. вроде, ему на днях угрожали незаряженным и рабством. стабильность всегда была. улица по ночам всегда подпитывалась кровью. чайльд никогда не был чайдом, тартальей — только для царицы, аяксом — для мамы. чайльд был трупом. он моргнул. — ты кто? люмин улыбнулась — вторая попытка убийства за пару секунд, начинаем отсчет. — очаровательная незнакомка? таинственная леди? — я выгляжу как фанат романов с нижних полок? — он хмыкнул, поднимаясь. глаза нещадно кололись за роговицей. улыбка. убийство. кивок. — да. выглядишь заблудшим. чайльд тяжело рассмеялся, хрустнул коленями и внутренностями. — ты типа из храма? из секты? заблудший странник, я покажу тебе путь? лучше бы ты предложила трахнуться за двадцатку. — идет. улыбка. убийство. во второй раз она бы почти напугала, если была бы хуже повсеместного безрассудства. чайльд тогда немного накурился, немного поблевал, немного разбился о стены и кафель в рабочем туалете. синьора поморщила носик и отпустила его, скарамучча посоветовал уйти в лес, когда почувствует смерть, как собака. люмин курила в окно, когда он включил свет. лампочка тоскливо хрустнула искрами между деревяшек. чайльд чуть не споткнулся. — епти. привет. — двадцатку? — ты предлагаешь заплатить мне за секс? разве обычно не наоборот? боже. что ты вообще тут делаешь? черт. он улыбнулась (прострелила нервы) и подманила его пальцем. что-то между кали и астартой. глаза, подшитые чернотой, красивые лодыжки и колени, малиновый дым, морозная кожа на запястьях. чайльд стонал ей в шею. третий раз был наравне с разговорами о боге под утро и загробным мечтам. чайльд включил свет. люмин курила в окно. — а… ты тут. все-таки вступить в твою секту? приглашаешь? знаешь, я уже думаю, что хуже не будет. отчаяние — страшное дело. хотя ты не выглядишь понимающей. ладно. были сигареты и прокисшая тишина. люмин жалась в простынь и походила на человеческого ребенка с демонической натурой. чайльд улыбнулся, когда она улыбнулась, и впервые почувствовал, как в груди начало разверзаться безумство. — почему я? или ты любишь ходить по поебаным жизням и дотрахивать? боже. прости, это неприлично, типа, да? извини. она была нежной, пока не начала говорить: — расслабься, — и разрушила все прикосновением. вроде миниатюрной ядерной войны под кожей. в ушах верещало. люмин всегда была опасностью. чайльд всегда был собранным на кусочки трупом. потом это вошло в привычку. чайльд не называл это сексом и путался в вопросах. люмин улыбалась и курила. они не разговаривали, — но она сочилась между клетками. со своим морозцем, со своей непрекращающейся стрельбой. миниатюрная война, крошечное сумасшествие. они подрались в пятницу вечером — люмин приложила его о раковину и блеснула глазами, а утром чайльд проболтался о любви. — я люблю тебя, — безобразно проскулил он ей на ухо, кончая. сердце трепещало. война не прекращалась. люмин не говорила. он вздрогнул и стиснул ее металлические плечи. — блять. извини. это обычное «я люблю тебя» во время секса. умоляю. ничего такого. извини. бля-бля, извини. люмин прожгла его улыбкой, провела пальцами по крошившимся губам. — расслабься. это никогда не было отношениями. элегантным актом расчленения на трепещущие осколки, самопожертвованием для высшего общества, грязью, ядреной сладостью гниющего мира, насилием по обоюдному согласию. чайльд размазывал кровь по ванной, когда она уходила. ее человеческий братец однажды приходил украсть будильник и серебряную вилку. они посидели над чаем пару вечностей, он скользнул взглядом по его венам и ключицам, ухмыльнулся. — не советую в нее влюбляться, — уебок. — спасибо. в «фатуи» ему советовали поспать или полежать на перекрестке в час пик. скарамучча говорил, чтобы он научился дрочке, и не ходил с таким лицом, словно бросает все силы, чтобы не перерезать себе горло. мама волновалась. люмин улыбалась. все было хорошо. они целовались на рассвете и иногда слушали восточную безвкусицу, поделив наушники. мешали алкоголь и поцелуи — отвратительная пошлость, — люмин путала пальцы в его волосах, а он путался в ее любви. любовь завязла в проводах и венах. люмин носила в сумочке воду, таблетки, огнестрельное, сигареты и персональный план по уничтожению мира и остатков его гниющего трупа.