Было

      Мне было восемь. Моей младшей сестре повезло. Ей везло всегда. Нет, это не обиженные и беспочвенные обвинения маленького ребёнка. Да, обделённого и недолюбленного, но ни капли не обиженного.       По длинной пыльной дороге ходить к бабушке я не любила никогда, но делать то приходилось нередко. Аню любили и баловали только так, а из всех тех походов мне запомнилась лишь длинная дорога и её капризные крики маме, что она устала идти. Я каждый раз, молча закусывая в те моменты губы, думала — неужели её сейчас, и правда, возьмут на руки, лишь бы угодить. Брали и её пакет, в который бабушка отсыпала на пару конфет больше, отдавали всегда мне. Из подлости или хотя бы справедливости я всегда могла поменять их местами, но ни разу не делала. Видимо, Аню любила даже я.       Мне было семнадцать. В моём аттестате за десятый было далеко не «отлично» в каждой строчке, но мама сказала идти на учителя. Тогда все было намного проще, хотя сейчас дефицит педагогов в разы вырос — не хватало географов, историков и русоведов. Из всего и без того нелюбимого мне досталось самое. На ближайшие пять лет мое окружение предстояло занять филологам и таким же, как я, отчаявшимся.       Мне было двадцать без малого три. Сказать, что студенчество меня поменяло, было равноценно молчанию. Я сейчас и я, впервые переступавшая порог института, — были кардинально разными людьми. Будто одно из «я» разобрали до частичек и собрали заново другое, абсолютно не похожее на исходное.       Нет, все-таки Анну любили все, кроме меня. Только спустя много лет я научусь ей быть за это благодарной. Именно из-за неё много лет назад ещё юное сознание твёрдо заверило — меня должны полюбить хотя бы за то, чтобы быть полезной. Жаль только, что в борьбе за такую любовь, которую надо было заслужить, я не заметила страшного — та жестокость, что рождалась к самой себе в битве за самоутверждение, вскоре перестала есть меня одну. Ей стало мало, а в зоне поражения было достаточно тех, кому ей можно было поживиться.       Держала диплом в руках совсем не та <…имя…>, которая о нем мечтала — система сделала своё дело. Как и было положено по тем временам, педагоги должны были быть холодны, строги и преданы лишь одному — школе, своей работе и идеи сделать из дворовых оболтусов настоящих людей.       Мне было почти тридцать шесть. За без пяти минут тринадцать лет работы в школе система лишь доказала — работало советское образование на славу. «Грымза», «Душнила», «Гитлер в юбке» — самое безобидное что временами и слухами доносилось до меня. Принципиальность и строгость стали основой для моей жизни, оказались цементом, что как раз и скреплял те самые частички, из которых была собрана та «я», которой приходилось быть теперь. Другой просто не выходило.       Между тем система насолила не только в моей профессиональной сфере. Муж, как это и бывало тогда у многих, коллега и просто несчастный, которому неповезло стать первым, способным меня полюбить. Серьезный учитель английского и немецкого языков, чей кабинет был напротив: спрашивая в тихую у него, под какими пытками я заставила его жениться на себе, наши общие «друзья» лишь слышали смех и лёгкое похлопывание по плечам в ответ. В его взгляде, действительно, были особенные ноты, да только любые попытки тонкой, воздушной души, что истосковалась по простому проявлению тепла, пресекались холодным и строгим женским тембром. Ровно такой слышали и наши дети все детство. Меж тем, он оказался счастлив быть отцом двоих парней, а я, наверное, тоже: для субъективной оценки нужна хоть какая-то точка опоры, эталон, мерило, но ничего подходящего из этих разделов в моём жизненном опыте не было. Зато правил под строгими номерами, бессчетное количество прочитанных произведений и начерканных красной пастой по полям ошибок — Тихий океан.       Если бы я умела, то без капли сомнений — любила в ответ, да только всему в этой жизни нужно учиться. На третьем десятке начинать уже было поздно, а на четвёртом и подавно.       Мне было сорок четыре и столько же дней с сорок четвёртого по счету дня рождения. Забыть тот день моя память будет не в силах даже будучи живя в мозге, пораженном болезнью Альцгеймера. Две четверки непозволительно покинули статус моего возраста, и с каждым годом, я уже знаю точно, время не лечит. В жаркий июньский день, когда вся семья радовалась первенцу Анны, на моей голове все волосы стали седыми одновременно, пока муж пытался вытянуть из меня хоть слово. Сколько тогда я просидела на одном месте, не шевелясь, не дыша и, кажется, даже с остановившимся сердцем, не помню и не хочу вспоминать. Две огромные цинковые коробки, «Груз 200», как крестят в народе такие «посылки». Наверное, настоящее осознание происходящего ко мне пришло лишь спустя несколько месяцев — в похолодевшей от наступившей осени земле лежали сыновья и телефон в нашей квартире теперь поздними ночами молчал. Больше некому было вставать по-раньше, чтобы звонить домой, пока хотя бы мама не ушла спать — на другом конце земли, будучи разделёнными тысячами километров и океанами, они были уверенны всегда: я не буду спать во сколько бы ни звонили, и не потому что жду. Тетради сами себя не проверят.       Теперь по-привычке я ждала звонка, что был точным индикатором — пора идти спать. Не понимала долго, что звонить больше некому.       Мне было пятьдесят два. Уже лет как шесть никто не называет по утрам меня <…имя…> и не будит на работу. Терпеть меня после того стало невыносимо, какой бы силы любовь ни была, и я его понимала. Понимаю прекрасно и до сих пор, рассказывая новым ученикам по учебникам, какой должны быть семья и любовь. У меня нет на то жизненного опыта = нет компетенций учить их такому.       Сын Анны меж тем в сентябре пойдёт в первый класс. Моё «Грымза», «Душнила» и «Гитлер в юбке» никуда идти и не собирались. Больше наблюдать теперь мне не за кем.       Вчера мне было пятьдесят семь. Переминаемые меж пальцев комочки земли были сырыми и вязкими. Теперь лежат они втроём, рядом, все вместе, под одним надгробием. Муж — он после развода так ни с кем и не жил, так и не смог больше никого любить. Мой характер оставил печать и на нем. А сердце его, большое, любящее и настоящее этого не стерпело. Он был на год меня старше. Я редко вспоминаю, как мы жили — как все, как мне казалось.       Он был лютый романтик — я поняла это только в цветочном, выбирая букет ему на похороны. Шесть розовых роз были перевязаны чёрной лентой. Не скорблю; лгут, да ещё и знаки препинания не расставляют. Он дарил розовые розы по праздникам, но дома цветами пахло всегда, и особо остро я ощутила это после его ухода. Даже развод не остановил его, он до последнего дня носил мне розы.       Я все-таки любила — по-своему, не так, как это умеют делать все, не шаблонно. Через холод и строгость, невозмутимость и принципы ни один человек в здравом уме и не способен был того видеть, да, кажется, муж был сумасшедшим. И дети, что любили такую мать, как я. Любить их научил он — я даже никогда не ставила это под сомнение.       Мне пятьдесят восемь. Я все ещё храню тетради в кабинете на подоконнике, хотя давно родители купили красивый стеллаж для них и соседившихся с зелёными обложками книг. Окно по вечерам я все так же не закрываю, а ветер перелистывает упрямо поправляемые мною верхние в стопке тетради.       Дома больше не пахнет розами. Прошёл без недели год, как последние розы обосновались в вазе на кухонном столе. Они не раздражали глаз, не сыпались, от того и выбрасывала их я со слезами на глазах. Показалось — не умею же плакать, говорила.