everything's gonna be alright

— Всё хорошо? Юнги бросает короткий взгляд через плечо. Хочется съязвить или пошутить снисходительно. Нихуя себе хорошо — ты шёл в продюсеры, потом тебе обещали группу с лёгкой хореографией и вообще, на самом-то деле сферу, не связанную с попом. Ага, хорошо. Просто охуительно. Насмешливый сощуренный взгляд сталкивается с чужим — кажется, действительно обеспокоенным. Ему на плечо ложится рука и мягко похлопывает. Чимин расплывается в улыбке. Все хорошо, мол, не волнуйся. Подумаешь, дебют. Не волнуйся, говорю. Юнги и сам знает, что Чимин волнуется куда больше него, но хотя бы действительно горит тем, что делает — с тем самым нескончаемым энтузиазмом и рвением, которому можно только позавидовать. Чимин окрылен. Чимин идёт к мечте. Юнги когда-то тоже — к этой мечте шёл, несмотря на отсутствие родительской поддержки. Впахивал как проклятый, выкручивал на максимум весь свой талант и тянулся к необозримой вершине, оттачивая навыки композиторства до совершенства. Он и сейчас все это делает, только уже не знает: точно ли это — его та самая мечта. Дебют встречают со шквалом оваций и лёгким шёпотом неодобрения за спиной. Всё так, как и ожидалось — никто и не надеялся на лучшее, но они правда много работали. Иногда — слишком много. Слишком много — Юнги это понимает тогда, когда сидит на террасе общежития. Сверху на него палит летнее солнце, день выдался душным, и он утопает в мареве, как в теплом молоке, прикрывая глаза и пряча лицо в тени панамы. Внутри почему-то совсем пусто, не отзывается ничего, а окружающая реальность кажется симулятором в компьютерной игре. Будто все и не с ним происходит, а с его подобием — персонажем-мобом, запрограмированным на чёткие механические действия. Бездумно и совсем не живо. И снова Чимин. — Всё хорошо? — рука по обыкновению ложится ему на плечо и мягко похлопывает. Чимин расплывается в своей фирменной улыбке и смотрит тем самым обеспокоенным взглядом. Юнги хочется смеяться, но у него совсем нет на это сил. У него внутри — оглушающая пустота, ему так эмоционально ровно, как не было еще никогда. И все вокруг кажется бессмысленным настолько, что продуктивнее будет неделями лежать в собственной кровати и смотреть в потолок. Всё равно этому нет пользы. Толку — абсолютный ноль. Хочется побыть одному, но одному с собой слишком плохо. И с людьми плохо. И с головой плохо. Офигенный диагноз, сквозящий подозрением — депрессия. — Всё хорошо? Чимин как-то незаметно становится ближе — вечно крутится вокруг, старается улыбаться и подбадривать. Юнги устал, Юнги спит ужасно, Юнги хочется спросить: "ну нахрена ты прицепился?", но он не спрашивает. Где-то в глубине души разгорается совсем крошечный очаг тепла, и ему от этого становится спокойнее. Как будто бы действительно все хорошо. Как будто бы в нем остались силы писать и выступать. Как будто бы надежда, что из этого бескрайнего болота можно вырваться, если немного постараться. Ну или попробовать, хотя бы. Юнги пробует. У Юнги получается. — Всё хорошо? — Чимин ужасно бледен и вымотан, похудел на десяток килограмм, но все равно улыбается. Всё равно разит беспокойством в глазах, все равно мягко похлопывает по плечу. Ему бы самому о себе побеспокоиться, господи, но нет же. Это же Чимин. У Чимина всегда все хорошо, Чимин потратит всего себя, чтобы удостовериться, что все остальные вокруг него — в порядке. Юнги сдерживается, чтобы не смотреть на него с жалостью: прекрасно осознает, что Чимину самому бы не помешала помощь. Бесконечные диеты вкупе с тренировками ни к чему хорошему не приведут, а идеалом за торчащими ребрами и не пахнет, но эти простые факты никогда никого не останавливают. Чимин падает в обморок прямо после концерта, не в силах справиться с накатившей слабостью. У Юнги внутри в момент все леденеет, а взгляд становится сначала каким-то испуганным, а затем колючим. Он перестаёт улыбаться. Ему хочется закатить глаза или, по-хорошему, даже сделать выговор. Но он молчит. И смотрит так, как будто у него на глазах рушится целый мир — все то теплое и солнечное, что приносил ему Чимин тогда, когда сам Юнги в этом нуждался. — Всё хорошо? — снова рука на плече, снова улыбка. У Юнги хлещет адреналин, и он впервые позволяет себе не только задержать взгляд на лице Чимина и коротко улыбнуться, но и сжать его плечо в ответ. Юнги выглядит взъерошенными воробьем и вспотевшим до ужаса. А ещё — счастливым. Все хорошо — у Юнги на счету сольники и оглушительный успех, награды за продюсирование, востребованность, поддержка миллиардов и узкий круг близких людей. У Юнги карт-бланш в этой жизни, драйвовые концерты и самые просматриваемые клипы в мире. У Юнги Чимин с этим извечным "всё хорошо?" и другим, неизвестным вопросом в глазах, который будто бы имеет двойное дно. Разгадывать загадки не хочется. Хочется — просто обнять Чимина покрепче и внезапно поблагодарить за то, что тот был всегда рядом. — Всё хорошо? — уже вошедшее в привычку и набившее оскомину доносится из динамика телефона. Юнги вздрагивает, по привычке ожидая почувствовать на своём плече чужую руку, увидеть рядом с собой улыбку и обеспокоенный вопросительный взгляд, но вовремя вспоминает — он, вообще-то, сидит на карантине, а Чимин ему звонит каждый день. Юнги не задумывается о причинах. Чимину, кажется, это просто по приколу. Этот вопрос — рука на пульсе, отмеряющая уровень ситуации. Он ничего не даёт и, в общем-то, никак не помогает физически, но вошел в повседневную жизнь настолько, что каждый раз Юнги украдкой улыбается, когда слышит его от Чимина. Да хорошо все, придурок. Да не помираю я. Всё в порядке. — Всё хорошо? — Чимин расплывается в улыбке, взгляд горит. Тот самый взгляд сохранился в нем со времен дебюта — целустремленный и ломающий все преграды поразительным упорством. Взгляд, несущий за собой преданность и страсть к любимому делу. Юнги иногда ловит себя на совершенно ленивой мысли, что он тоже, получается, стал этим любимым делом. Юнги, на самом деле, очень любит границы своего личного пространства, но спустя столько лет обнаруживает в себе спокойствие и абсолютное принятие ситуации. Он не против, когда его берут за руку. Он не против, когда его обнимают. Он не против, когда в опасной близости перед ним дурачатся, даже если это немного раздражает. Он даже не против (против) побудок ранним утром, когда нужно собираться на репетицию или тренировки. Он не против оторваться вместе, пошутить как-нибудь совсем по-глупому и дать выход скопившейся внутри энергии. Он не против посмеяться, зарубиться в приставку или заняться ещё чем, если рядом будут его люди. Он не против, потому что его желание иногда побыть в одиночестве все уважают и понимают. Он не против. Особенно тогда, когда это Чимин. — Всё хорошо? — Чимин смотрит так, как будто готов обласкать своим взглядом весь мир, а у Юнги внутри пылает яркими лучами солнце. Пускай они и не взяли Грэмми, но взяли зато — миллионы сердец арми на выступлении Лос-Анджелеса. Впереди съёмки к камбэку и встреча в самом Белом Доме. Все не просто хорошо — все охуительно. Юнги думает, что наконец-то спустя долгие девять лет к нему вернулась мечта. У них за плечами стоят бесконечные часы утомительной работы и тренировок мозгодробительной хореографии, сотни выступлений и наград, трансляций, интервью и шоу, десятки коллекций мерча, всемирное признание и ещё куча всего, что даже в уме не пересчитать и не перечислить. Впереди — ещё долгий путь. Но Юнги отмечает, что внутри него клубится не нервное истерзанное волнение, а азарт и предвкушение, от которого хочется только больше работать и метить ещё выше. Но Юнги отмечает, что весь смысл ведь совсем не в достигнутом, на самом деле, а в том, что рядом с ним находились близкие люди. И Чимин. Юнги уверен, что Чимин будет рядом и дальше — вместе с извечным вопросом, двойным дном во взгляде, мягкими касаниями рук, пронзительным смехом и вообще вместе со всем самим собой. — Всё хорошо, — наконец отвечает Юнги. Он все ещё не решает загадки и не пытается понять, что лежит за этим двойным дном. Все действительно хорошо. И быть с Чимином хорошо, а целовать его, оказывается, ещё лучше.