Двадцать пять щелбанов

Было странно ощущать себя абсолютно не так, как обычно. Типа… Даже не так. Тут же неопределённый современный слог, тут же нужна философия. Так думал Гоголь. И так думало его тело. Нет, книга отлетела в сторону. Записная книжка была разорвана наделённым силой надавливанием красной ручки по бумаге. Страничка разорвана красным крестом чернил. — Это так скучно! Книги писать не хочу! Говорить ни с кем не хочу! Шутить надоело! Что вообще интересного в эту жарищу по ночам?! — скулит блондин, стиснув зубы на последнем предложении. Бархатистая перчатка бордового оттенка, покорно располагающаяся на краю стола до сего момент моментально ударом ладони устремляется к стене и падает на пол. Гоголь давно заметил в себе «это». Он пустой и невзрачный, и не то, чтобы это кому-то мешало срабатываться с ним, этому мешали его тараканы в голове и над головой, это начало производить дурное ощущение для него самого. И Николай бы прорычал, что это полнейший бред. Вот он сидит в комнате. Лежит. На полу. Ковре. И что дальше? Звёздочкой располагается. А кровать на что? На кровати скучно. Пол прохладней и необычней. Нестандартные действия побуждали в Гоголе хоть искринку заинтересованности, чего-то такого-такого, что… могло утомить творческую душу нетерпения. Стук, вот необычен был Гоголевский стук и лепетания! Для каждого свой, можно нарисовать круглешок, палку, палку, квадратик и косичку со шляпкой — вот он парниша в самом рассвете сил на бумаге! И стучит со всеми определенно. Сигма: миссия невыполнима. Ритм: обыкновенный. Количество стуков: 19,5. Пять десятых — это момент, когда управляющий казино уже утомлённо открывает дверь и стремительно хмурит брови, изначально скрещивая руки на груди, а минутами позже, когда Гоголь начинает ни с того ни с сего хохотать, врубает пощёчину и бормоча недовольство нарушения покоя захлопывает дверь, демонстративно щёлкая ключом. И ему непринципиально, что Николай как бы может легко воспользоваться шинелью и навернуться к нему на люстру с шуткой про геев в автобусе. Он просто само убежден, что тот этого не сделает, и ему всегда везёт. Брэм: че-е?! Ритм: его нет. К Брэму и стучаться?! Чего?! Он что настолько извращенец, чтобы мучать бедную половинку человека! Вообще-то, Николай хочет скоммуниздить его палку, а не Стокера. И вообще, стучаться в гроб не является чем-то удивительным, а Гоголь то при исполнении своего прекрасного образа! Достоевский: к нему не надо стучаться. Ритм: такой же как у Брэма. К Дос-куну не стучатся, он сам стучит. Ну не стучит. Приходит. Призрак такой, бу-у… Сюрреализм вообще поглощал порой. Летом клоунский образ начинает плавиться от чересчур обильного повышения температуры выше циферки три в начале. Николай опустошённо выливает на себя ведро воды перед сном и утыкается лицом в подушку, обессиленно падая на кровать и тихо вздыхая. — Спать так хочется, — ноет непонятно кому Гоголь и резко вскрикивает. Вообще пофиг, что он спит 12 часов в сутки от жары и отсутствия исполнительных планов сейчас. Ещё и Фукучи решает не только своим там ищейкам-овчаркам корпоративы устраивать. Если он пронесёт алкашку — из образа чистейшего болвана Гоголь должен будет там быть. И это стремно. Не хочет он уже, не смешно. Николай вертится по полу, катаясь по ковру от одного угла комнаты к другому, врезаясь в лакированный темно-коричневый шкаф и белую деревяшку кровати. Скучно. Вообще ну. Нечего делать, а писать на эмоциях что-то — для слабаков. И эмоций то нет: чувствительность Гоголя словно испарилась и скоро нахлынет дождиком, даже грозой с громом, молниями, ууу… Пожарами! Но потом. Пока клоун чувствует себя амебой низшего класса и одноклеточным организмом, что не значит на Земле ничто и буквально никто и ничто, нигде и никогда. Апатичное сало. Почему сало? Захотелось есть. — Эй, ты два дня назад собирался становиться аферистом в сетях, чтобы тебя откопала та девушка с программы и дала по роже. А потом ты её бы телепортнул на Марс. Ты не так говорил? — и откуда этот Достоевский берётся? Ни привета не покеда, а он тут уже! Демонстрирует своей чашкой горячего чая с лимоном, перемешивая чайной ложечкой по стенкам посудины. — Гоголь, ты порой представляешь из себя инфузорию-туфельку, когда ведёшь себя так молчаливо. Фёдор присаживается на табурет рядом с Николаем. Ноги в полосатых штанах резко начинают дёргаться и подниматься-опускаться с характерно-показательным недовольством грохотаньем кровати. Нога задевает локоть, чай чуть не выливается на грудь Достоевского. Брюнет утомительно вздыхает и закатывает глаза. — Не хочу больше! Ниче не хочу! — Гоголь лениво поднял голову с подушки и перевернулся телом на спину, раскидывая руки в обе стороны. — Федь, я спать не хочу и есть не хочу. Я хочу чтобы мне было холодно и я вновь превратился из сплава в ледяную статуэтку на полке этого двуличатого плохого. — Ну, Сигма не двуличатый, а двуцветный, это раз, — Достоевский лениво потягивается, ставя на тумбочку чашку чая. — Ты не сплав, а Гоголь, это два. — Ты меня не любишь! — Люблю. Тогда бы я не приперся сюда в 4 утра. — 4 утра?! — Гоголь резко поднялся с подушки и принял сидячее положение, внимательно оглядывая Демона. — Ну да. Ты просто время уже не рассматриваешь как что-то важное, поэтому я не думал, что это важно для тебя, — Фёдор улыбнулся. — Ой, иди ты, — Гоголь заваливается обратно и принимает депрессняк бумерангом. — Ну жизнь так жестока! — Я приготовил тебе салат и нарезал лук самостоятельно. Топаешь на кухню, кладёшь четыре ложки содержимого тарелки в рот поочередно, прожёвываешь, глотаешь, принимаешь в пищевод, удлиняешь себе срок жизни. Фокус с перемещением тарелки на мусорку с помощью шинели — казнь и двадцать пять щелбанов, — заявляет Достоевский, подробно наблюдая за реакцией Гоголя. — Двадцать пять?! Нечестно, слишком жестоко даже для меня! — Николай шокировано хлопает ресницами и вновь принимает сидячее положение. — Зато эффективно. Выбирай: красный лоб или сытый желудок. — Федя! Я так люблю когда ты готовишь салаты! — Николай набрасывается на брюнета с объятиями , располагаясь на полу коленками и хихикая. — Подхалимничаешь. — И что?! Я всё равно тебя обожаю! Теперь хихикает Достоевский. Какой же всё-таки Гоголь дурак.