Butterflies

      Мимо такого знакомого кафе прошли два совершенно незнакомых человека. Позвольте, прежде чем мы перейдём к непосредственно их знакомству, я представлю их Вам, мой дорогой читатель. Имя того высокого шатена в бежевом пальто — Дазай Осаму. А имя того рыжего юноши в чёрной шляпе, что сейчас очень грязно и громко ругается на Дазая — Чуя Накахара. И эти двое — герои моего небольшого повествования. — Смотри, блять, куда идешь, дылда ты ёбаная! — Накахара гневно вскинул голову, сверкнув изумительно чистыми голубыми глазами. — Ой, прости, совсем тебя не заметил. Хотя это не удивительно, ты такой низкий, что мне интересно, как ты вообще живёшь с таким ростом. Грибочек~ — пропел в ответ Осаму, поправляя пальто изящными забинтованными руками. — Ах ты суицидник недоделанный! — взвыл рыжик, наступая. — Жить надоело, скумбрия?! — И почему сразу скумбрия?.. — посетовал шатен, отскакивая в сторону, чтобы не отхватить удар между ног, которым разъярённый рыжик норовил одарить своего нового знакомого. — Хорошо, хорошо, я понял, я виноват! Может, в качестве извинений согласитесь выпить со мной чашку кофе?       Чуя замер, глядя на Дазая, потом пробурчал: — Хорошо, — и закинул на одно плечо слетевшее в пылу ссоры пальто. «А он видимо, не видит оснований извиняться», — усмехнулся про себя шатен, спокойно поворачиваясь и направляясь к кафе. Чуя шёл рядом, горло вскинув голову. — «Какой очаровательный социопат». — Какой кофе предпочитаете? — спросил Осаму, когда они нашли свободный столик у окна и устроились за ним. — Чёрный, с молоком и без сахара, — ответил ему голубоглазый, разглядывая собеседника сквозь чёрные ресницы. Впрочем, тем же занимался и Дазай, делая вид, что читает меню. — А вы? — Быстро же мы с «ты» на «вы» перешли, — хмыкнул парень. — Я люблю латте с карамелью. — Предпочитаете снова обращаться на «ты»? — с надменной прохладцей спросил Накахара. — Пожалуй да, если уж тебя это не затруднит, — снова усмехнулся Дазай, протягивая узкую забинтованную ладонь. — Меня зовут Дазай Осаму. — Чуя Накахара, — мгновение поколебавшись, пожал её рыжик небольшой изящной ладошкой, затянутой в чёрную перчатку. — Прошу прощения за то, что так накинулся на тебя десять минут назад, — пробурчал он.       Дазай приятно удивился. «Надо же, извинился всё таки». — Что же тебя так задело? — А ты догадайся, блять, — мгновенно ощетинился рыжик. Окинув его взглядом, злого, ворчащего, Дазай едва сдержал улыбку. — Прости, неужели это мои шутки про рост? Слишком низко с моей стороны, признаю.       Гнев в голубых глазах полыхнул, как молния. Остановило от расправы Накахару лишь то, что бесстрастный официант принёс кофе. Поэтому рыжик отвлёкся на горькую вкусность, пока Дазай наблюдал за ним. Новый знакомый ему нравился.       Вскоре парни кое-как нашли общий язык. Первой темой для обсуждения неожиданно оказалось вино, а подтолкнул их к этому соседний столик, за которым сидела молодая пара и обсуждала кого-то из друзей, попутно затронув тему с достаточно дорогой маркой французского вина. — Во дуралеи, — негромко заметил Чуя, отпивая свой кофе. Одной рукой он держал чашку, а второй слегка опирался на стол локтем, с интересом слушая перепалку. — Это вино такая редкость, а они относятся к нему, как к чему-то обыкновенному. Сразу видно, вкуса нет. — А у тебя есть? — поинтересовался Дазай, с не меньшим любопытством слушая разговор. — Ещё какой. Это вино я искал очень давно, однако даже в старинных винных магазинчиках его с трудом можно найти, да и если найдешь, то обязательно только пустую бутылку, в которой цветы стоят. Это же Chateau Lafite 1787 года! Уникально не только само вино, но и его история. Бутылка принадлежала Томасу Джефферсону, на ней выгравированы его инициалы. На аукционе она была куплена за 160000 долларов. — Вижу, ты очень хорошо разбираешься в вине, — удивлённо качнул головой шатен. — Работаешь в этой сфере? — Есть такое. — Сомелье? — Иди ты! Я кавист. — Но на мой взгляд, с такими знаниями профессия сомелье подошла бы больше. — Однако на этой профессии я не могу пополнять свою коллекцию, — Чуя неторопливо отпил кофе. — Коллекцию? А тут стало интересно, можно поподробнее? — Я собираю коллекцию вин, — с явным удовольствием пояснил рыжик, прикрыв глаза. — Если честно, я давно интересовался, какие сорта существуют. Как исполнилось восемнадцать лет, так стал удовлетворять своё любопытство… Что смешного? — Накахара открыл глаза и неодобрительно уставился на прыснувшего Дазая. — И-извини… Я просто не о том подумал, — хихикал тот, согнувшись над своим кофе. — Извращенец, — неодобрительно покачал головой парень. — Так… И как сейчас обстоят дела с коллекцией вина? — Достаточно неплохо. Не то чтобы я успешно продвигался в этом направлении, однако получать всё и сразу не так уж и приятно, верно? — Чуя улыбнулся. — Подожди, сколько тебе лет? — Двадцать три, а что? — И ты уже являешься специалистом по вину? Ты достаточно молодой для такого. — Ой, не начинай и ты тоже. Все мои знакомые говорят, что я слишком молод, чтобы разбираться в вине. «Вот побродишь по миру с моё, тогда поймёшь, бла-бла-бла». Слышали уже, — помрачнел Накахара. — Я хотел сказать наоборот. Согласен, это непривычно, однако это так здорово, что ты в достаточно небольшой срок добился такого успеха.       Секунды три рыжик смотрел в карие глаза напротив, а потом рассмеялся. Его заострённые ушки слегка порозовели от смущения. — Спасибо на добром слове. А что насчёт тебя? Кем работаешь? — Я архитектор, — улыбнулся Дазай. — Работаю над проектом новых мостов. — Ааа, слышал. Много судачат про новые мосты. Тоже детская мечта? — Ну. Типа того, да, — улыбка Осаму стала шире. — И о чем же ты мечтал в детстве, раз пошёл на архитектора? — мирно спросил рыжик. — Сброситься с моста.       Чуя резко давится кофе, начиная кашлять. Дазай обеспокоенно приподнимается, хлопает голубоглазого по спине, а тот шокированно вскидывает взгляд. — Весёлая же у тебя детская мечта… — пробормотал рыжик, поднимаясь. — Уж какое детство, — улыбнулся шатен.

***

      Дальше вечер прошёл достаточно спокойно и без новых потрясений. Парни обменялись номерами телефонов, и по вечерам стали переписываться, обычно начиная диалог со взаимных оскорблений.       Летело время. Постепенно они стали друзьями. Ходили вместе гулять, и даже то, что жили они в отдалённых друг от друга районах совсем не мешало. Казалось, что их встреча была уготована судьбой. — Так… Тебя бросил парень? — Чуя внимательно глянул на Осаму. Тот кивнул, сделав страдальческую мордашку. — Серьёзно? Учитывая твои шутки, это не так уж и удивительно. — Это низко с твоей стороны! — А ну повтори, идиота кусок?! — мгновенно разъярился рыжик, накидываясь на кареглазого с пинками. — Эй, Чуя… А если бы я предложил тебе быть моим парнем?       Накахара уставился на шатена. — Для начала я бы решил, что ты сбрендил. Потом спросил, всерьёз ли ты. С чего ты вообще взял, что я гей или би? — Ты би. Это у тебя на страничке выставлено, — хмыкнул Дазай. — А, бля… Ну, ладно, с этим подловил. Ну… Согласился бы наверное, если бы ты нравился мне чуть больше. — А, то есть так я на самом деле тебе не нравлюсь, да? — шатен надулся. — Вот оно что, ясно! — Эй, блять! — Хахаха! — Но если серьёзно, Чуя. Я тебе нравлюсь? — Дазай, с чего вообще такие вопросы? — Накахара вздохнул. — Ну… Потому что ты мне нравишься, вот и пытаюсь выяснить, взаимно ли это, — спокойно ответил ему парень.       Рыжик подавился воздухом. — Ещё один твой розыгрыш?! — Я серьёзен как никогда, — помотал головой кареглазый. — Ты мне нравишься, Чуя Накахара. Это взаимно?       Карие глаза смотрели в растерянные голубые, и Чуя был готов доказать, что когда он поднял взгляд, то не просто погрузился в глубокие карие глаза Осаму, а буквально упал в какой-то бездонный омут. Это немного пугало. — Н-ну… Есть такое, на самом деле… — Тогда… Чуя Накахара, будешь моим парнем? — Да твою жизнь за ногу, Дазай! — взвыл рыжик. — Достал! — Будешь моим парнем? — терпеливо повторил Осаму. «Ты мне на самом деле понравился сразу, как мы встретились. Просто надо было время, чтобы тебя приручить», — думал архитектор, пока его собеседник собирал с закоулков памяти все знакомые ему ругательства. Почему-то шатен не сомневался, что его сейчас пошлют куда-нибудь надолго и подальше. Однако вместо мата он с удивлением услышал: — Буду.

***

      Вместе не съезжались, решили, что пока это лишнее. В принципе, отношения в их жизни не изменили ничего. Просто сейчас они стали держаться на улице за руки, что до ужаса смущало Чую. Вот так вот, наорать на незнакомца, потому что тот случайно его толкнул, он мог, а подержаться за ручку со своим парнем не мог: смущало, что на них все смотрят. «Какой очаровательный социопат». Плавно и постепенно они стали ещё больше открыты друг другу. Дазай понял, что характеру Чуи свойственна одна очень любопытная черта, которую в мире аниме принято называть «цундере». Он мог в ответ на какое-то ласковое слово покрыть шатена трёхэтажным матом, обозвать дураком, делать вид, что ему всё равно, когда Осаму обнимает его со спины (как Накахара и любит), однако, стоило тому уткнуться в шею рыжика, или даже укусить её, Чуя мгновенно затихал, закрывался руками и замирал, будто боялся спровоцировать Дазая ещё больше. А потом слабым голосом ругался на бинтованного, то ли прося, то ты приказывая никогда не трогать его шею. Примерно так Осаму и выяснил, что оказывается, шея — слабое место Чуи.       Иногда, когда они сидели вместе в парке, рыжик приносил с собой документы, и разбирал их, сидя бок о бок с дремлющим кареглазым. В это время Дазай, если просыпался раньше, чем его разбудит Чуя, рассматривал его, пробегаясь взглядом по худой элегантной фигуре. Если было тепло, то Накахара выходил в майке или футболке, и тогда взгляд архитектора был обязательно прикован к его плечам и рукам. Веснушки. Не сильно заметные, но в огромном количестве, чего и следовало ожидать от рыжего юноши. Руки, пусть по-женски тонкие и изящные, обычно двигались непринуждённо и элегантно, и это только больше украшало их, вкупе с венками, которые Осаму видел на тыльной стороне ладоней или на предплечьях.       Вдоволь налюбовавшись руками Чуи, шатен поднимал взгляд выше, на его шею. Частенько из-за воротника виднелись тонкие, будто вырезанные на скульптуре, ключицы, на которые ещё и ниспадали шёлковые рыжие кудри. Эстет Дазай от подобного вида всегда приходил в восторг. На шее рыжика всегда был чёрный шёлковый чокер, облегающий изящно изогнутую шею и будто делящий её чёрной полосой небытия напополам. Иногда ровная чёрная полоса изгибалась от того, что под ней начинало двигаться адамово яблоко, и это было ну очень завораживающее зрелище.       Также Накахара мог похвастаться густыми чёрными (даже не рыжими, неужели красит?) ресницами, за которыми двумя голубыми бриллиантами скрывались глаза. Глаза, прекрасные глаза, великолепные глаза, они могли переливаться от ярко-голубого, как небо, до глубокого синего оттенка, как неизведанные глубины океана. Положа руку на сердце, Дазай мог честно признаться — он восхищался глазами Чуи. Они действительно были прекрасны. Как и сам Накахара представлял из себя буквально ожившее произведение искусства. — Знаешь, в средние века рыжие волосы считались признаками ведьмы, — негромко сказал шатен, беря Чую за руку, которую тот только что опустил на скамью. — А так же зелёные глаза, — кивнул рыжик, не отрываясь от бумаг. — Так что наполовину мне повезло. — Однако тебя всё равно сожгли бы. — Решил в инквизиторы записаться? — усмехнулся тот, оборачиваясь.       Карие глаза столкнулись с голубыми, высекая почти физические искры. — Только если для того, чтобы поймать тебя, — хмыкнул Дазай.

***

      Неторопливо пролетел год. За ним второй. Отношения парней окрепли. Они уже спокойно могли остаться ночевать друг у друга, однако всё равно пока не спешили съезжаться. Что удивительно, даже не Чуя был против. Дазай осторожничал. — Поверь, Чиби, тебе будет сложно жить со мной под одной крышей, — качал он головой в ответ на вопросы рыжика. — Почему? Мы с тобой уже два года как вместе, я с тобой уже готов ко всему! — Не говори так, — мрачнел Дазай.       Обычно в такие вечера они расходились по домам рано — Чуя потихоньку пил открытую бутылку столового вина, пытаясь понять, что Осаму имел ввиду, а Дазай выбирался на крышу и допоздна лежал там, глядя на вечернее небо, которое природа-художник постепенно раскрашивала багровыми красками. «Ты совсем меня не знаешь, Чиби».       На следующий день он снова был тем же весёлым парнем, с которым и познакомился Чуя. И снова, и снова Накахара не понимал, что же его парень скрывает от него. — Чиби! Чиби!       Осаму жизнерадостно влетел в квартиру Чуи. Тот же, сонный, ибо время на часах шесть утра, а эта неугомонная скумбрия скачет, как блоха, зевал, закрывая за шатеном дверь. — Ты чего в такую рань? Случилось что-то? — Я хотел пригласить тебя прогуляться! — шатен ухватил его за руки, сложив и бледные ладошки рыжика, и свои лодочкой. — Ты мог бы подождать с этим хотя бы до восьми… — беспомощно зевнул Накахара. — А потом у тебя оказались бы дела, потому что сегодня суббота! — суицидник надулся. — Ну пойдём, пойдём, пойдём! — Ладно, ладно, вечный ребёнок… — Чуя зевнул шире. — Но пока ты не приготовишь мне завтрак, я никуда с тобой не пойду.       Блеском глаз Осаму можно было бы осветить весь город в ночное время. Тот энергично кивнул и усвистал на кухню, пока Накахара, слабо соображая и потягиваясь, брёл в ванную, чтобы умыться.       И стоило ему окунуть руки в холодную воду, как его как молнией пронзило воспоминание, что Дазая к плите подпускать ну никак нельзя. — Да ладно! Тебе же двадцать три, и ты до сих пор не умеешь готовить? — пораженно спросил Чуя, переворачивая котлеты на сковородке. — Чем ты тогда вообще питался?! — Ну… До тебя меня кормил мой друг… — неловко улыбнулся Дазай. — Он готовит куда лучше, чем я. По крайней мере, у него ничего к плите не пригорает, и не приходится вызывать пожарных. — Ну ты даёшь… Давай я научу тебя? — Ну рискни, Чиби.       Через час Накахара признал, что учить готовить Дазая бесполезно. Несмотря на все старания, тот умудрился упустить момент, когда закипит рис, ещё и остатки котлет, которые ему поручили дожарить, в самом буквальном смысле превратил в уголь. — Даааа… Тебе явно шеф-поваром не стать… — глаз рыжика нервно дёргался, когда он отскабливал от дна кастрюли пригоревший рис. — Прости… — вздохнул Осаму рядом, отмывающий уголь от сковородки. — А НУ СТОЙ! — взвыл рыжик, вылетая из ванной. — А? Что такое? — Дазай удивлённо обернулся от холодильника. В руках у него был кувшин с пакетом молока и кружка. Накахара замер, мокрый и растерянный. — Что ты делаешь? — Какао? — выгнул брови шатен. Сзади тостер выплюнул два поджаренных кусочка хлеба. — Ты уж извини, но полноценной завтрак я пока не могу тебя обеспечить, мы с плитой так и не подружились.       Чуя выдохнул. — Я уж и забыл, что тебя на кухню пускать нельзя. — Ну спасибо конечно! — возмутился Осаму, осторожно нарезая сыр. — Эй, эй, этот сыр нельзя! Он к вину! — А, ой. — Балда. — Обидно было! — Зато правда.

***

      Что есть доверие?       Для Чуи доверием были действия. Доверием было давать обнимать себя со спины. Доверием было позволять трогать свою голову и заплетать косички. Доверием было засыпать в обнимку и просыпаться от того, что кое-кто дышит в шею. Для него было доверием закрыть глаза и вместо ножа под ребро получить поцелуй в губы или в нос. В принципе поцелуй куда-нибудь. Держаться за руки. Позволять снимать с себя перчатки, или наоборот, надевать. Позволять спать на своём плече, чуть ли не пуская слюни на рубашку.       Доверием для Чуи были прикосновения.       Доверием для Дазая были эмоции. Позволить себе расслабиться. Честно рассказать, о чём думает. Обсудить свои мысли. Доказать свои идеалы. И не бояться, что их обесценят. Не улыбаться, когда всё очень плохо, а честно сказать, что сейчас ему грустно. Так же честно рассказать, что лежит на душе, потому что долгое время ему не удавалось никому выговориться.       А так же для Дазая было доверием позволить поймать себя, когда он прыгнул с дерева. Десять минут назад — Какого чёрта ты там делаешь?! — разинул рот Чуя, вскинув голову и рукой придержав шляпу. — Й-я кота доставал! — проскулил Дазай, вжимаясь в ствол дерева. Спасённый котёнок мяукал у ног Накахары, едва стоя на лапах. — Тогда слезай уже! — Н-не могу… Я высоты боюсь…       Секунд десять Чуя сверлил возлюбленного взглядом, в котором так и читалось: «За какие грехи ты мне достался?». Потом он вздохнул и подошёл к дереву, раскидывая руки. — Прыгай. — Сдурел что ли?! — взвизгнул архитектор, обнимая несчастное дерево сильнее. — Прыгай, я поймаю! — Не буду я прыгать! — А я говорю прыгай! — Я боюсь, не буду! — Скумбрия! Прыгай! Я тебя поймаю!       Сквозь листву на него глянули расширенные карие глаза. Осаму замер, смотря на Чую. — Т-точно поймаешь?.. — Поймаю, — кивнул тот. — Не бойся. Я здесь, Дазай. Я с тобой. «И как ты, блять, с моста прыгать собирался, если высоты боишься?»       Сжав зубы, Дазай потихоньку стал разворачиваться, чтобы потом с диким визгом, которого от двадцатипятилетнего парня Накахара ну никак не ожидал, прыгнуть вниз.       Крепкий удар тела об тело выбил весь воздух из обоих. Рыжик пошатнулся, крепко обхватывая кареглазого руками. От импульса коленки подогнулись, и он рухнул на землю вместе с Дазаем, свалившись в свежескошенную траву. Тонкие стебельки хлестнули по глазам, заставив зажмуриться. Парочка замерла, окутанная страхом и пряным запахом травы.       В вышине чирикали птицы, расчерчивая голубое небо чёрными тельцами. Вокруг вовсю шла жизнь, шумели машины по дороге и дворам, шелестел ветер, гоняя сорванные цветы по дорогам и уважительно качая ещë живые бутоны на клумбе, ходили люди, вовсю обсуждая свою жизнь, проблемы и новости, а они лежали, вжавшись друг в друга, в траве, не понимая, это сердце любовника так колотится, или своё собственное?       Наконец Чуя осторожно открыл глаза, тут же сталкиваясь с шоколадным взглядом Дазая. Кожа суицидника всё ещё была бледна, однако страха в глазах более не наблюдалось. — И как же ты собирался прыгать с моста, если ты настолько боишься высоты? — тихо полюбопытствовал рыжик, подняв одну руку и смахнув с щеки Осаму травинку. — Закрыв глаза. И с песней на губах, — шепнул в ответ Дазай, накрыв его руку своей. — Боится тело, не я. — Дурак ты, — тихо рассмеялся Чуя. Ладонь кареглазого накрыла его руку полностью, и это приносило какое-то странное удовлетворение. — Я тебя не пущу. Или прыгну вместе с тобой.

***

— Дазай? — Да, Чиби? — Чья это ушанка?       Рыжик, снимая шляпу, вытянул руку с белоснежной пушистой ушанкой. Шатен поднял голову от своей книги. — А, эта. Бывший заходил, он оказывается, что-то у меня забыл, — он спокойно вернулся к «Самоубийству для чайников». — У тебя был бывший, а ты мне не сказал?! — вскипел Накахара. — Я собирался сказать тебе, как только ты придёшь. Что в этом такого? — И что вы делали? — в рыжике на полную включилась ревность. — Он забрал свой дурацкий кафтан и ушёл, ничего больше. Правда забирал он его долго, везде обошёл, — поморщился кареглазый, не поднимая головы. Чуя нахмурился, смотря на своего парня в упор. Потом он швырнул в него ушанку. — Вот теперь иди и отдавай ему сам. Или нет! Пусть сам приходит и забирает!       Чуть позже с кухни Накахара услышал, как Дазай говорит кому-то: «Дост, твою жизнь за ногу, я сколько раз говорил тебе, не оставлять у меня свои вещи?! И что? Нет. Вот теперь сам иди и забирай. Нет, сам, иди и забирай». Потом пришёл и сам Дост — высокий черноволосый парень со странными фиолетовыми глазами. Он оглядел Чую, оглядел Дазая и усмехнулся. Шатен молча протянул ему ушанку, и тот взял её тонкими длинными пальцами. Накахара наблюдал за ними, хмурясь и сложив руки на груди.       Ему не нравилось, как Дазай и таинственный Дост смотрели друг на друга — как те, кому известны тайны всего мира, и эти тайны умрут вместе с ними. Однако когда взгляд пришедшего обратился на него, рыжик не мог сдержать дрожи — фиолетовые глаза, казалось, пронзали душу насквозь. Нередко так на него смотрел Дазай, однако это было привычно, но встретить подобное у чужого человека оказалось пугающе. — Фёдор Достоевский, — склонил тот голову. — Приятно познакомиться. — Не могу ответить взаимностью… — пробормотал Чуя, ëжась. — Оно и неудивительно, — спокойно вздохнул Достоевский, одевая ушанку на голову. Накахара мгновенно вспылил, уже дергаясь вперёд, чтобы выдрать нахалу его моднявое каре, однако его удержал Дазай, ухватив за плечо. — Дост, уходи, — сказал он, и Чую снова продрала дрожь от этого ледяного тона — он впервые слышал его от Дазая. Достоевский усмехнулся, слегка поклонился и ушёл. Парочка осталась стоять в коридоре, смотря на закрывшуюся дверь. — Какого чёрта?! — взвыл позже голубоглазый, вырываясь. — О чем ты? — Осаму повернул к нему голову. — Что это сейчас было? Почему вы смотрели друг на друга так? — Чуя тряхнул шатена за воротник. — Вы же расстались, какого чёрта тогда он тут был вообще?! Я не верю, что он забыл тут что-то своё, не верю! — рычал он, пока в груди раплывалось что-то очень колючее и сильно болящее.       Дазай растерянно приоткрыл рот, не найдя слов, чтобы объясниться. Фёдор действительно забыл свой кафтан и пару мелочей по типу запасных пуговиц, о которых шатен и думать забыл, увлечённый своими чувствами к Чуе. Он прекрасно понимал причину этой вспышки ревности у рыжика, однако не знал, как её успокоить — просто потому что никогда с подобным не сталкивался. Достоевский всегда был сдержан в эмоциях, и если и ревновал, то никогда этого не показывал. Собственно, из-за ревности они и расстались — потом Дост сказал, он никак не мог понять, что на уме у Дазая, действительно ли тот любил его, или просто подумал, что любит. Надо отметить, что это замечание надолго выбило кареглазого из колеи привычной жизни — он никогда не мог понять эмоций. Чужие — пожалуйста, спокойно, читал, понимал, видел причины. Но свои эмоции для Осаму всегда были загадкой. И, будучи в новых отношениях, он постоянно боялся, что окажется, что его любовь к Накахаре — и. и не любовь вовсе…       Уж неизвестно, что надумал себе Чуя, но он резко оттолкнул Дазая, схватил шляпу с пальто и выбежал из дома. Шатен лишь дёрнулся, но следом не бросился. «Ему нужно успокоиться. Не буду пока трогать».       Успокоиться Чуе действительно требовалось, но куда больше ему требовалось, чтобы Дазай, горячо любимый Дазай, архитектор с суицидальными наклонностями, его дурашливый парень не оставлял его наедине с собой. Для Чуи это было опасно, потому что, вспыльчивый и склонный почти мгновенно накручивать себя, он мог надумать себе что угодно.       Дазай не пришёл.       Одно понимание этого факта уже било больнее хлыста. Половину ночи Накахара провёл в баре, напиваясь, а потом поехал к себе домой, не удосужившись даже сказать Осаму, где он был. Обида удержала.

***

— Чиби… Чиби… Чиби, просыпайся…       Проснулся Чуя под этот тихий шёпот и осторожные поглаживания по щекам и вискам. Он хмуро открыл глаза и уставился в карие глаза напротив. Дазай. — Грабли свои забинтованные убрал, — фыркнул рыжик, садясь на постели. Стоп, постели? Он помнит только диван, на который сел, чтобы успокоить дрожащие ноги. — Хорошо, как скажешь, — Осаму послушно положил было руки на подушку, однако когда Накахара со стоном покачнулся, схватившись за голову, он тут же поддержал его под локти, помогая сесть удобнее и подавая таблетку от головы вместе с бутылкой минеральной воды. Чуя послушно проглотил лекарство и выпил почти всю бутылку — выпил бы всё, да больше не влезло. Его ещё и затошнило, так что пришлось спешно бежать в туалет, в объятия белого фарфорового друга.       Всё это время Дазай был рядом, поддерживая, помогая дойти, подавая стакан с водой, чтобы прополоскать рот, и бумажные полотенца, чтобы вытереть рот. Он помог Чуе умыться и дойти обратно до кровати. — Чуя… — Ну что? — вздохнул тот. — Это насчёт вчерашнего…       Накахара напрягся. — …я хотел извиниться перед тобой… — шатен понуро опустил голову на его колени. — Дост вчера действительно приходил за своим кафтаном, который он закинул в мой шкаф, и забыл там. Только за ним. Ушанку он снял и забыл, потому что в ней ему было жарко, а кафтан был очень далеко, поэтому и задержался. И смотрели мы вчера друг на друга, потому что… — он помолчал. — Потому что однажды он сказал мне, что не может меня понять, и часто сомневался, любил ли я его действительно. И вчера я вспомнил эти слова.       Чуя смотрел на него, теряясь. Оправдывающийся Дазай был для него чем-то новеньким. Саркастичный, самоуверенный шутник ну никак не мог сейчас стоять перед ним на коленях, моля о прощении хриплым шёпотом. — Чуя, я правда очень люблю тебя. Прости меня, пожалуйста, — Осаму прервался, когда на его макушку легла тонкая узкая ладонь Накахары. — Дурачок ты… — вздохнул рыжик. Дазай издал нечленораздельный звук, обнимая юношу крепче за талию и прижимаясь к нему головой.

***

      Однако несмотря на то, что они поговорили, попросили друг у друга прощения и простили друг друга, между ними протянулась ниточка напряжения после этого инцидента, первой ссоры за два года отношений. Дазай находился в постоянном эмоциональном напряжении, потому что после этого он уже не мог вернуться в ту тёплую реку любви, из которой их выдернули. Чуя же, несмотря на искренние попытки Дазая исправить ситуацию и свою ошибку, не смог простить ему того, что в ту ночь рыжик был один. Здравым смыслом он понимал, что Осаму его мысли читать не умеет, и, скорее всего, решил, что сейчас Чую трогать не стоит, поэтому и не пошёл его искать, однако гордая и вспыльчивая натура никак не могла простить шатена.       На этом этапе ещё можно было спасти их отношения. Подобная недосказанность часто приводит к печальным последствиям, но… Ни тот, ни другой не шли друг с другом на разговор, предпочитая замять свои обиды и не вспоминать о них. К сожалению, этот способ не работал так, как от него ожидается, никогда. Постоянно вспоминая о визите Достоевского и их с Дазаем взглядах, Чуя потихоньку стал подозревать возлюбленного в изменах, искать малейшие признаки и доказательства своих мыслей в квартире, которых, ясен пень, не было. Осаму же ушёл в себя, в который раз пытаясь разобраться, что же он чувствует. В итоге он стал немного холоднее и отстранённее, чем был раньше. Накахара всё это видел, и пытался выяснить причину, что не так, что же шатена не устраивает. Ответом ему всегда была широкая улыбка, растерянный в глубине зрачков взгляд и неизменный ответ: «Всё хорошо, Чиби, просто я устал немного». От того, что Дазай не доверял ему, становилось очень обидно и больно, и возникало желание сделать так же больно в ответ. А потом приходила мысль, что тогда он уйдёт от него, и приходилось улыбаться в ответ и говорить: «Хорошо, милый. Хочешь отдохнуть?». — Дазай, знаешь, я устал, — как-то заявил Чуя. Осаму вскинул взгляд. — Что случилось? На работе загрузили? Хочешь лечь раньше? Давай я сам всё сделаю. — Перестань. Ты прекрасно понял, о чем я, — фыркнул рыжик, вытирая руки полотенцем. — Ты от меня бегаешь. И совсем не говоришь, что ты действительно чувствуешь. Ты точно что-то чувствуешь ко мне?       Удар под дых, пусть и условный. Осаму, и без того бледный, побелел ещё больше. Однако он молча смотрел на Чую, который убирал вымытую посуду в шкафчик. «За что ты так со мной, Чиби?..» — Чиби, мне сейчас нужно время… — И что же случится за это время? Мы расстанемся? — Накахара сложил руки на груди. — Или ты мне изменяешь, и просто скрываешь это за своей усталостью? — С чего ты вообще взял, что я тебе изменяю?.. — шоку Осаму не было предела. — Мало ли, — фыркнул рыжик снова. — Я не понимаю, что у тебя на уме. Я совсем не понимаю, о чем ты думаешь!       Нокаут. Белый как бумага, Осаму встаёт и молча уходит в другую комнату. Накахара снова остаётся наедине со своими мыслями.       Эту ночь они снова провели порознь — один напиваясь, второй в растерянности. Один пытаясь распутать клубок в своей голове, а второй наоборот, убеждая себя, что виноват не он, а его оппонент. А утром снова оправдания, извинения…       Во что превратилась та сказка, в которой они жили? Достоевский, как та злая колдунья, превратил их жизнь в настоящий кошмар, полный боли и слез, однако на помощь не спешила добрая фея с волшебной палочкой наизготовку, чтобы вернуть всё на круги своя, и армейским гранатомётом, чтобы изничтожить физического врага наверняка. На три метра в глубину. Надеяться следовало только на себя. Однако… Силы заканчивались. А второй никак не хотел помочь, погрузившись в свои мысли и обиды.       Что будет дальше?..

***

      Последней каплей стал тихий осторожный шепоток, что Осаму видели с каким-то парнем под руку.       В принципе, раньше Накахара просто спросил бы, кто это был, может поревновал бы, для вида, а потом великодушно простил бы шатена, со смехом завалив его в кровать с поцелуями и объятиями. А сейчас он лишь разозлился, твёрдо решив положить конец всему.       На беду Осаму, он застал его дома вместе с этим пареньком (который, кстати, оказался просто ветеринаром, перед которым Чуя ещё ходил извиняться). — Дазай! — вспылил рыжик. Кареглазый охнул, вскочив. — Чуя, подожди! — Про это я и говорил! — Накахара махнул рукой в сторону опешившего ветеринара, державшего на руках дрожащего от испуга щенка. — Именно про это! — Чуя, подожди, дай же мне объяснить… — И слушать твоё враньё не хочу! Я устал уже это терпеть! Хватит! — Вот именно, хватит! — не выдержал Осаму. — С меня хватит твоих беспочвенных подозрений и обвинений! Уходи!       Между парнями повисла тишина. Голубые глаза, смотря в карие, метали молнии, хотя в груди всё так и замерло. Неужели это и есть конец?.. — И уйду! — как сквозь туман услышал Чуя свой голос. Послышался громкий звон чего-то разбитого об пол и хлопок двери. Кожу опалил свежий ночной воздух. Вскочив на мотоцикл, купленный не так уж и давно, на эмоциях, рыжик рванул куда-то, куда глаза глядят.       Тем временем Осаму, опустившись на колени перед разбитой Чуей кружкой, плакал, закрывшись руками. Беловолосый ветеринар тихо-тихо выбрался из своего угла, осторожно выходя из квартиры и попутно пробормотав что-то по типу «Мне наверное лучше зайти попозже…». Шатен горько всхлипывал, осторожно собирая осколки дорогой сердцу вещи в ладони и сжимая в них. Острые края впились в открытую кожу, с ходу прорезая до капилляров. Заструилась кровь. Вроде кружка и кружка, но она была подарена Чуей на день рождения Осаму, и тот берëг эту кружку как зеницу ока. Так, по-моему, Дазай свою жизнь не берëг. И вот сейчас он сидит над её осколками. Всё разбито. Всё потеряно.       Как Чуя не врезался никуда — загадка. Наконец ему пришлось остановиться, потому что из-за слез юноша не видел совсем ничего. Оказавшись где-то в пустынной местности на окраине города, он сел на положенный на дорогу мотоцикл, закрывая лицо руками, и разревелся. Подобное от Осаму, его Осаму, его любимого Дазая, он не ожидал. Говорил, что любит, а сам водит домой какого-то юнца! Что было больнее, оправданные подозрения или сам факт измены, он не знал, да и думать не хотелось. Сейчас хотелось только одного — проснуться. Надеяться, что это всё дурной сон, что они сейчас проснутся, вместе, в обнимку, пойдут вдвоём готовить завтрак… И он попросит Дазая рассказать ему всё-всё о Достоевском… Спросит, кто этот беловолосый мальчик… И всё будет хорошо… Всё будет хорошо… — Всё будет хорошо… — прошептал Чуя, всхлипывая.       Всё будет хорошо.       Однако утро наступило, и ничего не изменилось. Рыжик встретил его в баре, шатен встретил его дома, заснувший на полу. И, не смотря на то, что Чуя был пьян, он очень ясно понимал — всё было на самом деле. Дазай изменил ему. А значит Накахара к нему больше не вернётся.       Примерно в том же направлении думал и Дазай. Что ж, если Чуя решил, что он ему изменяет, то пусть и думает так. Пусть уходит. Значит, так надо. Значит, это действительно была не любовь, а просто её иллюзия.       Для того, чтобы привести себя в порядок, парням понадобилась целая неделя.       Дазай два дня, не меньше, рыдал, запершись дома. Потом он убирался, осторожно спрятал в коробочку осколки любимой кружки и запрятал её глубоко-глубоко в шкаф, как когда-то спрятал кафтан Достоевского, за которым потом того и позвал в тот злополучный день. Дост и думать уж забыл про свой кафтан, пока ему вдруг не позвонил Дазай и не попросил забрать его. И вот, через неделю Осаму, снова улыбающийся и шутящий, снова шёл по улице.       Чуя неделю потратил с пользой. Он ходил на работу, став ещё более невыносимым и ворчливым, а по вечерам, за бутылкой вина и со слезами на глазах раз за разом убежал себя, что в этом вина только Дазая. Что во всём виноват только чёртов Осаму, а не Чуя. Удалось ему это, не удалось — не имею ни малейшего представления. Однако неделю спустя он тоже смог более-менее взять себя в руки и скрыть разбитое сердце от окружающих.       Когда он встретил Дазая на улице, то первым побуждением было врезать ему. Хорошенько так. Избить, извалять в грязи. Однако вместо этого Чуя посмотрел ему в глаза со всей болью и презрением, что испытывал сейчас, и прошёл мимо.       Взгляд голубых глаз не то чтобы удивил Осаму. Уж скорее сделал больнее, чем было. Ответив на сгусток ненависти холодным и ничего не выражающим взглядом, Дазай прошёл мимо.       Мимо такого знакомого кафе прошли два совершенно незнакомых человека. ~Бонус~ — Так что это был за парень? — Акутагава сложил руки на груди. — И ты сейчас мне скандал устроишь? — полюбопытствовал Ацуши, поддерживая щенка. — Это Дазай, я тебе же про него рассказывал. — Дазай? Тот, который накормил тебя, когда у тебя остатки стипендии украли? — Ага, он самый. Хотел ему показать щенка, которого тебе подарить собирался, а попал в не очень хороший переплёт… Кажется, из-за меня он расстался со своим парнем, потому что тот вдруг подумал, что я тебе изменяю. — Да что ты, — лёд в голосе Рюноске можно было колоть на кусочки и продавать. — Рю! — возмутился Накаджима. — И в мыслях не было!       Ветеринар встал и подошёл к возлюбленному, обнимая и тихо мурча, почти как кот. — Ты же у меня единственный… — Ладно, тигр, уговорил… — смягчился Акутагава. — Хватит меня так звать! Я всего лишь один раз уснул в обнимку с тигром! — Этого вполне хватит. — Рю!