Горящая листва

Наступило начало последнего учебного года, волнительного, но у Альбедо на душе лишь непростительное спокойствие: дальше его ждёт только больше бессонных ночей, проведённых за учёбой, а после выпуска - непроглядная темнота. Кажется, что скажет Мать, тому и быть единственным направлением в его жизни. Она всегда была строга и бесстрастна по отношению к своим сыновьям, но Альбедо всегда видел в этом поведении что-то благодатное, и никогда не осмеливался оспаривать её решения - делать это было незачем, ведь меньше всего хотелось получить от Неё выговор или того холодного взгляда, которым она одаривала сыновей в такие моменты. Смотря на отношения других детей с их родителями, он замечал, насколько его Мать была лишена той родительской «заботы», показывающейся в этой чуткости, опеке, внимательности и улыбке родителя на каждое достижение своего ребёнка, гордость за то, кем становится её чадо. Что не показал бы Ей Альбедо - он не получал в ответ ничего, кроме того, что он может лучше, но его это не задевало, хоть и где-то внутри расстраивало, что то, на что он потратил несколько десятков часов, не получит даже одобрительного короткого кивка. В этом он видел своеобразную «заботу»: нежели чем хвалить за каждый пустяк, нужно толкать вперёд. Он знал, что он был надеждой для Матери, знал, что его брат, в отличие от него, не получает даже неодобрительного взгляда от Матери, что брат считается «разочарованием» в семье, хотя старается не меньше, чем сам Альбедо, а иногда даже и больше. Угрозы быть отправленным в детский дом из-за плохой успеваемости давно перестали казаться всего лишь угрозами, которым не суждено исполниться. Он всегда был уверен в том, что Мать всего лишь хочет основательно подготовить их к жизни, а счастливой «жизни» не бывает без труда. Сидя на лавочке под ещё не потерявшим свою крону массивным деревом, Альбедо достаёт скетчбук: рисование - одно из нескольких занятий, к которыму у него не пропал интерес. Мать ради всестороннего развития своих сыновей заставляла их, помимо учёбы, интересоваться и другими «высокими» вещами: поэзией, литературой и музыкой. Только навязывание перекрыло интерес к ним на корню, хоть и даже так он продолжал ими заниматься, ведь так наказала Мать. Университетский дворик был украшен золотыми листьями и после занятий был очаровательно пуст - мало кто вне учёбы любил находиться здесь, тем более в одиночестве, ещё и в холодную осень. Ему как-то по-особенному нравилось это время года: воздух прозрачный, а всё вокруг стеклянное, звенящее, будто отражающее душу. Прекрасный пейзаж для того, чтобы его нарисовать, тем более, ему нужно как-то скрасить время до того, как придёт Сяо. В тени деревьев рисовать особенно приятно, хоть и в эту пору холодно, да и падающие листья всё норовят помешать, хоть и Альбедо не обращает на них должного внимания, будучи полностью погружённым в процесс Альбедо и Сяо знают друг друга с самого детства: как-то раз они встретились на одной детской площадке, и Альбедо, увидев играющего в одиночестве Сяо, решил присоединиться к нему - уж больно одиноким выглядел Сяо, и Альбедо, зная, каково чувствовать это гнетущее одиночество ещё с детства, с ребятнической настойчивостью не мог пройти мимо. Разговор получался нескладно: для обоих это был «первый друг», и оба, казалось, боялись знакомств, как пожара. Брат Альбедо, увидев их потуги подружиться, решил остаться в стороне, ещё с детства не желая иметь дело ни с чем, что относилось к Альбедо. Не со зла, а от собственной веры в то, что он не должен иметь ничего общего с братом, чтобы его не сравнивали с ним, и так отгонял себя от назойливой мысли о том, что для семьи он всё же на втором плане. Гуляли они всегда под пристальным надзором Матери, с Сяо было то же самое - только под надзором своего отца. Мать, узнав кто отец Сяо, была только рада такой дружбе, считая, что мудрость такого человека, как Чжун Ли, перенял его сын, а сын уже обучит этой мудрости самого Альбедо. Она не раз выступала «последним словом», если Альбедо захочет с кем-то подружиться, и только с её разрешения он мог продолжить общение - и так до лет четырнадцати, пока она не удостоверилась в том, что её сын окреп настолько, чтобы самому решать. И её строгость переросла в то, что они остались сами за себя, и были вольны сами решать, что им делать. Мать покинула их, уехала, только её мысли и действия всё так же невидимо властвовали над близнецами, а они предпринимали только малые и неловкие шаги в том, чтобы решать самостоятельно и вопреки. С Сяо происходило нечто схожее: он также был не в ладах с собственным единственным родителем. Альбедо не спрашивал Сяо об его отношения с приёмным отцом, как и вообще не вынуждал его на рассказы о себе, а ждал момента, когда тот сам сможет ему открыться. Единственное, что ему было известно: не столько напряжены их отношения, сколько крепки утверждения в головах друг друга. Сяо корит себя и ничего об этом не говорит, а Чжун Ли не знает, как спросить своего сына так, чтобы он ответил откровенно, думая, что разговоры сродни тем, которые ведутся между деловыми партнёрами подходят в семейном кругу. Сяо мог днями не связываться со своим отцом, думая, что ему не стоит отвлекать отца и мешать ему, а Чжун Ли не звонил думая, что его сын при желании позвонит сам. Альбедо знает, что такие отношения между ними начались с того, что у Чжун Ли появился любовный интерес, а Сяо начал ощущать себя третьим лишним, мешающим чужим отношениям, поэтому пытался максимально отстранить себя от семьи. Часто не появлялся дома по ночам, предпочитая ночевать у Альбедо - его смятения пришли на то же время, что и уход Матери, поэтому Альбедо мог безнаказанно позволять своему другу ночевать у него. Сяо с самого начала прекрасно знал, что был приёмным ребёнком, и сам отчётливо помнил всё то, что с ним происходило в детском доме. Альбедо, вспоминая о их первой встрече и сопоставляя с его рассказами о пребывании в детском доме, стал понимать, почему Сяо казался таким замкнутым и подавленным, и почему новость о второй половинке его отца так его поломала. Всё-таки его не постигла судьба ребёнка с погибшими родителями, всё было куда проще - от него отказались, когда ему только исполнилось пять, в канун дня рождения, и в качестве подарка он получил подсознательный страх быть брошенным. Сяо стал для него как брат, лишённый той родительской «любви», которую каждый день получал Альбедо, и как пример того, что могло стать с Альбедо, если бы угрозы матери претворились в реальность. После поступления он ушёл из родительского дома в общежитие, и за ним последовал и Альбедо - не оставлять же друга детства одного, тем более за его питанием и сном была необходима слежка, иначе он пару дней будет питаться одной лапшой быстрого приготовления и не спать днями. Ещё и пристрастился к сигаретам, не в силах справиться со сметающей его нагрузкой - трудился он также, как и Альбедо, если не хуже. Альбедо по плечу что-то приглушённо стукнуло. Он обернулся и увидел Сяо, держащего в целлофановом пакете готовый бутерброд, завернутый в ещё один пакетик, и десерт в упаковке, хотя из этой еды Альбедо просил только «что-то перекусить». Сяо прекрасно знал о любви Альбедо к десертам, и потому каждый раз, когда проходил мимо кондитерской, приносил ему что-нибудь сладкое. — Снова его ждёшь? – Сяо садится рядом с ним на скамейку. Альбедо кивает и распаковывает бутерброд - десерт на потом, когда устанет и необходимо будет восстановить силы. С самого первого года обучения здесь, в университете, он оказался не одинок. Точнее как: первые дни для него протекли бесшумно и незаметно, будто его и вовсе не было в коллективе. Он сидел вдали и учил, и учил, решал математику, повторял химию, физику - единственные науки, которые ему были по душе, хоть и не столь применимы в его процессе обучения. Не знал даже имён однокурсников, да и до этого ему не было никакого дела: нежели чем заводить новые отношения, лучше сосредоточиться на учёбе - так наказывала Мать. Слушал в наушниках классику, от которой уже подташнивало, ведь ещё на уроках скрипки в его поджилках впиталась к этому жанру какая-то необузданная ненависть, но он продолжал слушать. Быть может, не потащи его в музыкальное училище насильно, а придя к этому самому, Альбедо бы пришлась по душе скрипка, но а так - это была всего лишь прихоть Матери, желающей забить единственный выходной день её сыновей очередным занятием. Альбедо не услышал, когда стул напротив него заскрипел и один из его однокурсников подсел к нему. Альбедо тогда бросил на него всего пару взглядов, достаточных, чтобы рассмотреть его: белоснежно-мраморные волосы, собранные в хвост, украшенные алой, как его глаза, прядкой. Лицо его было безмятежно, на красивом лице выступила лёгкая улыбка. Альбедо даже казалось, что будь под рукой у него подходящие для рисования материалы - нарисовал бы его портрет, но только потом - сейчас на первом месте учёба. Он аккуратно взял один из наушников Альбедо, и тот не был против, ведь его однокурсник не буянил и не мешал учиться, а как-то странно приносил комфорт, будто за Альбедо не просто наблюдают, а тихо подбадривают. Они так и сидели в полнейшей тишине, пока не началось следующее занятие. А он даже не представился, а Альбедо не спросил. Узнал его имя только потом, а общение завязалось само собой: Казуха будто всегда знал, где он находится. Альбедо нравилось бывать до занятий или уже после на крыше университета: оттуда всегда дул приятный свежий ветер, навевающий новые мысли и помогающий расслабиться в потоке вечной учёбы. Казуха скоро стал её компаньоном в пребывании там: садился рядом и беззвучно смотрел, как Альбедо учится. Они редко общались в такие моменты, но и этого было достаточно - слова не были нужны. А затем Казуха начал заниматься в это время вместе с ним, и тихое времяпрепровождение вместе превратилось в совместную учёбу, что сплотило их дружбу. Вскоре, уже на втором году обучения, Альбедо перебрался назад, домой, вместо комнаты в общежитии: Сяо уже не нуждался в его помощи. Он познакомился со старшекурсником, Венти, и, как заметил Альбедо, тот сыграл немаловажную роль в улучшении состоянии его друга детства. Сяо бросил курить, ведь страшно было смотреть на то, какую сильную аллергию и кашель вызывает табачный дым у Венти, стал будто более открытым в выражении собственных эмоций. Альбедо же, познакомившись с ним, убедился в том, что разговорчивость Венти заметно помогает Сяо раскрепоститься. Он не мог не радоваться такому изменению в характере своего старого друга. В его глазах Сяо будто созрел и уже не нуждался в чужой помощи, чтобы встать на ноги, поэтому он со спокойной душой вернулся в родительский дом. Казуха также не делил комнату в общежитии - теперь после учёбы они вместе шли домой, по пути разговаривая о чём-нибудь, а чаще всего шли в тишине. Казуха любил читать ему стихи и читал их настолько выразительно, с чувством, что у Альбедо, бывало, сердце замирало. Он не был большим любителем стихов: Мать убила любовь к поэзии с пелёнок, привив отношение к ней больше как к обязанности, нежели чем пищи для ума, или как к виду искусства, к которому приходят в поисках вдохновения. Но чтение Казухи привило к ему не столь пылкую, но всё же любовь к этому виду искусства. Со скрипкой случилось то же самое: Казуха замечательно играл на флейте и был только рад сыграть вместе, если у них выдастся время. Так Альбедо впервые взялся за скрипку после стольких лет разлуки с этим инструментом: как только Мать ушла, он бросил этот инструмент, полностью погрузившись в учёбу и не находя времени, чтобы отточить навыки. Казуха часто ночевал у Альбедо: хотел составить ему компанию в процессе учёбы, а его привычка засиживаться за учебниками до поздней ночи никуда не девалась, из-за чего Казуха, бывало, засыпал быстрее, чем Альбедо заканчивал обучение на сегодня. Он часто приносил флейту или гитару, и, сидя в тишине со своим другом, просил его уделить пару минут отдыху, говоря, что, будучи уставшим у Альбедо не получится хорошо усвоить полученные знания, а в перерывах что-то медленно и тихо играл. Альбедо никогда не приучал себя к тому, чтобы делать себе перерывы: считал, что любая пропущенная на безделье минута обесценивает час труда, а времени и так никогда не хватает, даже если избавиться от всех хлопот. Альбедо, сам того не подозревая, менялся: простые прикосновения будто перемалывали его на корню и садили ростки нового «его», и он сам не замечал того, насколько отдалённо стал походить на самого себя. В общем плане, конечно, но любой, кто достаточно хорошо знал Альбедо, мог заметить ту огромную пропасть между ним старым и новым. Может быть, это и к лучшему? Он смог отпустить то время, когда был под крылом Матери и не мог сделать и шага без неё, научился не доводить самого себя до саморазрушения количеством непосильной работы, что он взваливал на себя. Оказывается, нужен был только человек, который всегда будет рядом. Мог ли Сяо быть всегда рядом? Он находился в той же лодке. — Да, снова, – Альбедо смотрит вдаль дворика. – Он задерживается. Обычно, в такое время он меня уже ждёт. Наверно, он снова заговорился с Горо - они хорошо ладят. Альбедо смотрит на скетчбук: рисунок университетского двора получился чётким, с соответствующими ему деталями, но чего-то все равно не хватало, будто он мог намного лучше, чем то, что он сделал. Быть может, если приложить ещё усилий… — Снова увлёкся рисованием? – Сяо упёрся локтём об ногу и положил голову на руку. Альбедо оторвался от мыслей о дополнительных двух часах рисования ради достижения идеала и мельком посмотрел на него, и увидел, как на его лице не сверкнуло ни улыбки, ни нахмуренных бровей. Сяо почему-то оставался спокойно-мрачным. Такое лицо Альбедо не может охарактеризовать по-иному, как характерное лицо Сяо, когда тому только исполнилось пятнадцать: спокойное, вроде не выражающее ничего, но одновременно с этим какое-то грузное, тяжёлое и даже в какой-то мере мрачное, которое ты увидишь и скажешь себе, что лучше с ним не связываться. Скажешь так потому, что покажется, что от лишнего слова легко получить в лоб, но на деле за этим лицом не прячется ничего больше, кроме как тяжёлого состояния Сяо. Он давно не видел его таким, года два, как он мог с чистой совестью заявить, что его друг пошёл на поправку, и теперь на его лице появляется радость, а он сам мог робко, неумело, но подшучивать, так, как это делал Венти. Альбедо не будет спрашивать, что с ним, знает: придёт время, и он скажет сам. — Всё никак не выдавалось возможности тебе показать, но бывает, пейзаж здесь такой красивый, а погода только способствует его красоте, что рука сама по себе начинает рисовать, – Альбедо кротко улыбается. – Казуха лучше опишет, чем я. Альбедо протягивает Сяо скетчбук: раньше он обожал смотреть на то, как Альбедо рисует, и что у него получается, хотя никогда не говорил об этом, а только безмолвно наблюдал, а когда Альбедо предлагал ему научить его рисовать, то говорил, что совсем не годен на это. Сяо отмахивается, мол, не хочет отвлекать, раз его друг в процессе, и отмахивается таким вялым движением, будто близко время, когда он упадёт в бессилии. — Другое скажи. Долго ещё собираешься? Он сразу понял, что Сяо имеет ввиду, отчего вновь посмотрел куда-то на деревья, пейзаж, лишь бы лучше сформулировать мысль. Действительно, долго ли? Альбедо заметил за собой неравнодушность к Казухе ещё с год назад, но сбросил это на то, что они слишком часто видятся, и простую дружескую симпатию он посчитал за нечто иное, глубокое. Он ведь никогда не влюблялся, оттого и не знал, каково это. Единственный пример «любви» это было то, чем Мать одаривала его каждый день, но нахождение в обществе быстро показало ему, что эти понятия падают в разные категории. Тем более, у него совсем рядом был пример того, как испытывается любовь: он часто наблюдал за Сяо. Затем прошёл ещё год, и ровно столько ему понадобилось, чтобы наконец-то смириться с тем, что с ним произошло то же, что и было со всеми людьми его возраста - первая любовь. Нестандартная, но всё же искренняя. И Альбедо много времени провёл над тем, чтобы понять самому, что с этим делать и как поступить, и даже сейчас, кажется, не уверен в собственном решении. — Меня устраивают наши отношения, я совсем не против такой дружбы с ним. Я чувствую комфорт в простом нахождении рядом, а будучи способным при этом почти каждый день проводить с ним беседы делает меня… Счастливым, в какой-то степени. Если я зайду дальше, то могу с лёгкостью… Подступает ком к горлу, не дающий договорить, будто его внезапно кто-то ударил, заставив замолчать. Точно, быть брошенным. На подкорке этот страх всё ещё владеет им, как хозяин старой куклой, и Альбедо всё ещё не может ничего с этим поделать. Альбедо откашливается, будто его прервали не наплывшие воспоминания о Матери, а простая простуда. — Разрушить отношения, вернуть их на пару стадий назад, а там, чтобы их поддержать, придётся потратить заметно больше сил. Я не знаю, если он продолжит общение со мной, если я ему скажу: не все разделяют принятие такой любви. Более того, я могу разрушить не только отношения с ним, но и с другими. Альбедо смотрит на Сяо: тот выпрямился и запрокинул голову, взгляд стал ещё более уставший, будто этот разговор даётся ему с той же тяжестью, что и Альбедо. — Он на тебя такими глазами смотрит, очевидно становится, - тихо, спокойно добавляет он. Альбедо еле заметно улыбается, не веря в слова Сяо: для него Казуха смотрел на него также, как и на любого другого человека, никакой разницы или фактора особенности Альбедо он не замечал. — Это ведь ничем не подкреплено, а значит брать это за константу глупо - легко ошибиться. Повисла тишина: обоим нужно было время чтобы перевести дух и продолжить. — Тебе хорошо от этого? – тихо прозвучало. Сяо часто переживал за Альбедо, хоть и у самого было с ворох проблем. Он никогда не сказал бы это прямо, но между строк всегда звучало то искреннее беспокойство, которое он проявлял по отношению к тем, кто был для него близок. Альбедо это понимал, как и то, что Сяо, скорее всего, никогда прямо об этом не скажет, будто травмированный зверёк, каждый раз боящийся подходить к огню из-за воспоминаний о том, как обжёгся однажды. — Ты слишком сильно переживаешь за меня, Сяо, я не пропаду. Меня устраивает. Отношения могут повлиять на мою успеваемость, придётся уделять им слишком много времени, а раз на носу конец обучения, я не могу дать слабины. Сяо его прервал, не давая даже закончить мысль: — Сердце не болит? Последний год, Альбедо. Разойдётесь потом. Голос Сяо казался грустным, как только речь зашла о времени, и Альбедо вспомнил: Венти. Он ведь выпустился и уехал, и с тех пор от него не было ни единой весточки, хотя они с Альбедо хорошо общались, что уж говорить про Сяо: Венти от него, бывало, и вовсе не отлипал. Альбедо сказал себе, что так бывает со всеми отношениями, когда кто-то уезжает. Связь теряется, становится всё реже, пока и вовсе не угаснет. Альбедо взъерошил волосы Сяо, как любил делать это раньше: всегда этим заставал его врасплох и вынуждал поправлять волосы, и всегда это у Сяо выходило так, что до конца дня он ходил с растрёпанными волосами, но этот дружеский жест всегда помогал развеять дурные мысли. — Будет легче, если я сделаю это перед выпуском, удостоверившись в том, что ни с кем из них не пересекусь, да и к тому же, разве вы с Венти разошлись? - Альбедо слегка улыбается. Альбедо заметил, как Сяо переменился в лице, и эта перемена казалась грустно-тоскливой, будто его покинули в самый неожиданный момент, и Альбедо понял: зря сказал, хоть и теперь причина его перемен стала ясна, как белый день. Улыбка спала с его лица и, он отвернул голову, а Сяо только неохотно поправил волосы. — Разорвал со мной контакт, – Сяо пытается держать голос ровным и всё таким же спокойным, – поэтому говорю, чтобы не медлил. Сяо встаёт со скамейки, а Альбедо только провожает его взглядом. Странно осознавать то, что столь крепкие отношения могут быть разорваны в один миг, хотя Альбедо не раз видел пример этого со стороны, но никогда не думал, что такое случится с Сяо. Повисла тишина, а затем со спины послышались громкие шаги. Альбедо поворачивает голову и видит бегущего навстречу Казуху: он, заметив взгляд Альбедо, помахал ему рукой и прибавил шаг. Сяо же, увидев что тот, кого ждал его друг, наконец-то пришёл, сказал: — Я пойду. Прозвучало это очень спокойно и даже будто безразлично, но Альбедо знал, что звучит он так только из-за того, что напоминание о Венти заварило в голове Сяо новую кашу из мыслей и вновь погрузило в неприятные воспоминания. Может, и в приятные тоже, но теперь счастливые воспоминания бьют в живот не слабее неприятных. Сяо стал уходить, как Альбедо отвечает: — Домой? - в голосе звучит переживание за него. В обычной обстановке такой вопрос показался бы глупым, но на памяти Альбедо не раз Сяо, будучи в подавленном состоянии, не возвращался домой. Он останавливается. — Не знаю, - и возобновляет шаг. Теперь уверен: он не вернётся домой. Уход Венти ударил по его еле оправившийся психике как охотничье ружьё по хромому оленёнку - наповал. Сам Сяо не говорил об этом Альбедо, и приходилось лишь догадываться, но причина его «скрытности» всегда была ясна: он не хотел, чтобы за него переживали, и думал, что справится с этим сам, как и справлялся раньше. Но ситуация выходила из под контроля. Он вновь начал бесцельно ходить до ночи по улице, пока усталость в конец не скажет ему вернуться и поспать на мягкой кровати, а на следующий день всё повторялось - Альбедо приходилось видеть его в таком скитании и даже несколько раз просить вернуться домой. Снова начал плохо есть: одного взгляда на Сяо было достаточно, чтобы понять, насколько плохо он стал питаться. Снова мучается от кошмаров и выглядит снова также, как и четыре года назад. Начал реже улыбаться, а отношения с отцом достигли точки кипения: Альбедо доводилось ненароком увидеть на телефоне Сяо всплывающие от его отца сообщения. А ведь всё шло на поправку, когда Венти ещё не выпустился, и с утра до ночи донимал его песнями, историями и шутками. Альбедо, смотря на Сяо в тот период, не узнавал его: тот будто расцветал, открывался и наконец-то мог искренне засмеяться, будто исчезли воспоминания о том, как от него отказались собственные родители. А потом Венти ушёл, и Альбедо не сразу понял, в чём дело, и почему с каждым днём Сяо всё больше походил на мертвеца. Сейчас же, зная причину, она казалась донельзя предсказуемой. Больше ничего не могло так сильно потрясти Сяо, привыкшего отдаляться ото всех и не имеющего за спиной никого, кроме Альбедо с Венти - остальные давно покинули его. Альбедо знал и сторону Венти: про то, как он мешкается меж двух огней, не зная, признаваться ему или нет. Он никогда не хотел ограничивать Сяо чем-то, и отношения были одним из этих ограничителей, которых он не хотел допускать. Всё-таки, его постигла та же судьба, что и Сяо: быть брошенным в детстве, только вместе с братом. Венти часто звал их троих - Казуху, Альбедо и Сяо - на «посиделки», где они часто выпивали, и часто случалось так, что Сяо и Казуха быстро пьянели и засыпали на кровати Венти, в то время как он всё оставшееся время либо буянил до утра, либо тихо сидел на кухне и смотрел за рассветом - будучи пьяным, он совсем не мог уснуть. Альбедо составлял ему компанию и так услышал о том, что с ним происходило до поступления. Он никогда не жаловался на судьбу, которая его постигла, но его истории были не менее пугающие, чем истории Сяо: что ни день, то драки и банальное желание выжить в месте, где все будто пытаются посмотреть, что с ним будет, если у него отнять всё и заставить бояться просыпаться. Никто не хотел забирать двоих братьев, тем более взрослых и одного с инвалидностью, хотя тот совсем не был рождён парализованным на ноги - им не повезло оказаться не в том месте. Венти часто, смеясь, показывал шрамы, которые остались у него с тех времён, и наверняка смеялся только потому, что алкоголь бил в голову сильнее, чем всплывающие воспоминания. Он даже находил фотографии себя в тот период: с короткими, видно самостоятельно обрезанными волосами и настолько мрачным и измождённым взглядом, что Альбедо не мог сопоставить нынешнего Венти с тем, кто был на фотографии. Венти всегда, смотря на эту фотографию, объяснял свой вид только тем, что ему приходилось так часто драться не только за себя, но и за брата, что ни возможности отрастить волосы, ни вздохнуть без побоев не было. Анализируя, Альбедо понимает, что переезд Венти и последующий разрыв контактов был одним из самых вероятных решений: чтобы исчезнуть из чужой жизни и больше там не появляться, и не мучать ни себя, ни другого наплывающими чувствами. Только на деле хуже от этого стало всем. Альбедо ненароком думает: не случится ли то же самое с ним и Казухой? Нет, они же совершенно другие люди, и даже если их пути разойдутся, то точно не на такой ноте. Казуха хлопает Альбедо по плечу, и тот слегка вздрогнул, прежде чем вынырнуть из омута собственных мыслей. Он и сам не заметил, как погрузился в анализ того, что повлияло на Сяо и что может с ним случиться: переживает, больше, чем за родного брата. Альбедо встаёт, отряхивает упавшие на его брюки листья, а Казуха, после пары секунд пристального взгляда на волосы друга, привстаёт на цыпочки и аккуратно убирает с волос Альбедо упавший бордовый листок. Он даже слегка наклонился, как только однокурсник приподнялся, будто не подозревая, что будет следовать далее: листок на своей голове он вовсе не чувствовал. На курсе первом они ещё были одного роста, Казуха даже на пару пальцев был выше своего друга, но с каждым годом Альбедо всё равнялся с ним, пока не вырос так, что Казуха теперь мог спокойно класть свою голову ему на грудь без нужды наклоняться, хоть этого и никогда не происходило. Максимум - голова на плече, когда они на крыше сидели вместе, и погода была настолько удачной, солнечной, и усталость докучала, что он клал свою голову на плечо Альбедо и дремал, а тому не оставалось ничего, кроме как не шевелиться, чтобы не разбудить, будто у него лежал кот на ногах. Казуха мягко улыбнулся и с пару секунд покрутил листок в руке перед тем, чтобы положить его на скамейку - он никогда не «бросал» листья. От этой улыбки непроизвольно хотелось самому улыбнуться. — Прервал разговор? Я спешил, наверняка спугнул его. — Нет, – Альбедо посмотрел на уходящего Сяо, – всё в порядке. Безнадёжно одиноким казался Сяо, идущий один: все эти года его всегда сопровождал Венти, из-за чего встретить их порознь было практически невозможно. Альбедо предчувствует, что тот снова не сможет позволить себе сблизиться с кем-нибудь, ведь даже Казуху, которого он отдалённо, но знал, стал сторониться, будто боясь, что и он может так резко прервать с ним общение. Венти, наверно, проходит через то же самое, либо же пытается забыть о всём, что произошло, чтобы не истязать себя сомнениями о правильности своего выбора. Точно ли? Альбедо не знает: Венти трудно отпустить кого-то, кто ему не безразличен, хотя он и говорит себе, что так будет лучше для другого. Он всё равно думает о том, кого покинул. Альбедо идёт вперёд, Казуха следует за ним. Их путь к дому всегда проходил через красивый центральный парк, но с прошлого года они стали идти через дворы - так быстрее. И хоть не настолько красиво, как в усеянном прелестными цветами парке, но, проходя через пять двориков, они выходят на холм, откуда простирается вид на пригород, и всегда дует сильный, освежающий ветер. Казуха сам жил довольно далеко от города, путь пешком мог отнимать часа два, если не больше, но он предпочитал разделять этот путь с однокурсником, по пути наслаждаясь природой, нежели чем поехать на транспорте. Альбедо также жил на выезде из города, только предпочитал идти пешком только потому, что так мог поговорить с Казухой вне университета. Проходят через первый дворик: на их пути будет не меньше четырёх таких, пока они не дойдут до холма. Их называют «дворами», хотя на деле это пара улиц, которые для удобства считают за одно целое, потому что дома там зачастую образуют будто единую сеть и связаны между собой несколькими проходами, а так - узкие улицы, где еле протиснутся в ряд две машины. Один от другого эти дворики практически не отличались, поэтому они часто не могли сказать, прошли они через два или три, если не замечали пару построек, выделяющихся на фоне однотипных двухэтажных зданий. Иногда Альбедо брал с собой велосипед, и их путь выходил в два раза короче: Казуха сидел спиной к спине Альбедо и наблюдал за пролетающим видом, и иногда спрашивал, не устал ли Альбедо и не пора им поменяться местами, на что Альбедо говорил, что ему не стоит этим утруждаться, ведь он сам это предложил. В начале обучения в университете у Альбедо было довольно болезненное физическое состояние, которое ему удалось только к третьему году подправить. Ветер приятно ласкал волосы, и Казуха не раз говорил, что ветер кажется намного мягче, а воздух чище и приятнее, когда они катаются вместе. Альбедо только кивал в соглашение, хотя для него не столько менялась погода, сколько успокаивало нахождение Казухи рядом. Брал велосипед с собой он не часто, потому что хоть и добирались домой они так быстрее, но и совместное время сокращалось: вне университета и «пути домой» они не пересекались, за исключением внезапных навещаний со стороны Казухи, из-за этого подобное время намного сильнее ценилось. Уже виднелся холмик: у его основания постоянно лежали два белых кота, которых Казуха любил подкармливать купленной специально для них едой. Лежали они там так часто, потому что их и подкармливал, и гладил Казуха каждый учебный день, и потому, что рядом был магазинчик, хозяйка которого всегда впускала котов на ночь, чтобы они не замёрзли, и даже обустроила им отдельную маленькую комнатку. Казуха остановился, чтобы погладить их, а они, узнав его, с удовольствием дали себя погладить, громко мяукая в знак приветствия. Альбедо его ждёт, рассматривает мягко улыбающееся лицо Казухи и с каждой секундой желание нарисовать его всё возрастает. Смотря на рисунки можно вспомнить ощущения: Альбедо не раз, смотря на свои наброски, вспоминает события, приведшие к этому рисунку, как будто они произошли с минуту назад. Оттого запечатлеть улыбку Казухи хочется ещё сильнее, ведь это первая и последняя такая улыбка - все уникальны. Альбедо часто рассматривал лицо Казухи в такие моменты: наблюдал за тем, как меняется его лицо, как его взгляд становится намного мягче, как глаза начинают поблескивать, как брови выпрямляются и как само его тело говорит о том, что Казуха в этот момент счастлив. Альбедо достаёт из рюкзака скетчбук и механический карандаш - таким было намного удобнее рисовать. — Не против, если я тебя нарисую? – Альбедо слегка улыбается. – Хочу запечатлеть. Казуха улыбается и берёт кота на руки - тот громко мурчит. Другой же запрыгнул на его ноги и свернулся в калачик. — Если тебе будет удобно. Коты - свободные создания, я не знаю, когда они решат убежать, и не смогу их удержать. Альбедо кивает и садится на корточки, принимается за рисование. В этом процессе он всегда пытался запечатлеть все те отличительные детали, которые делают событие и пейзаж таким особенным: выделяет ямочку на лице Казухи, когда тот улыбается, слегка приподнятые брови и такой светлый, родной взгляд. Казуха легонько поглаживает кота пока позирует, Альбедо не против: центром картины всё равно является Казуха, его лицо, его улыбка, на животного уйдёт намного меньше штрихов, чем на перенесение той эфемерной радости, которую чувствует Альбедо, когда смотрит на Казуху. Альбедо всегда нравилось рисовать людей в момент их радости, иногда он отдавал свои рисунки невольным натурщикам: он считает, что запечатанный на бумаге миг радости стоит бережно хранить. Он часто рисовал Казуху, но довольно редко отдавал ему рисунки, а в основном заботливо хранил у себя, как память в случае разлуки. — Я так давно их не видел. - прерывает тишину Казуха. Он, задумавшись, прекращает гладить кота, а тот только сам лезет к нему в ладони, громко мурча. Альбедо бросил на него мимолётный взгляд, ожидая, что тот скажет, и даже на секунду прекратил рисовать. — Удивительно осознавать, что я вижу их последний год, - продолжает он. - Я ведь помню их ещё маленькими котятами, а сейчас они такие взрослые… Наверняка справятся без меня, у них есть свой дом. Альбедо окончательно остановился, а что-то внутри померкло, заставило его задуматься о возможном расставании. — Уедешь? – он пытается продолжить, будто ни в чём не бывало, но теперь даже рисовать у него не получается. Казуха кивает, и это смолистое, вязкое чувство всё нарастает. Быть может, именно это чувствовал Сяо? Чувство неизбежного, того, на что он не может повлиять, как бы не захотел. — Я не хочу привязывать себя к одному месту. Мне по душе странничество, я хочу увидеть все уголки этого мира и посетить природу во всей её красе. Казуха всегда во время их прогулок до дома показывал Альбедо новые места, которые находил для того, чтобы сократить путь, и каждый раз спрашивал, могут ли они остаться там хотя бы на пару минут, чтобы просто насладиться прекрасным видом. Он всегда садился в такие моменты на свежую траву и смотрел вдаль, уединяясь с природой. Альбедо часто удивлялся его связи с природой: тем, с какой точностью он может предугадать предшествующую погоду, с его мастерством описывать её явления, с его чуткостью по отношению к ней. Если и есть человек, рождённый для странствий, то это был именно он. Альбедо тогда садился рядом с ним, незаметно пододвигался поближе, и так, в тишине, они наблюдали за тем, как плывут облака и еле заметно колышутся кроны деревьев. Иногда Казуха, вдохновлённый пейзажем, читал или сочинял хокку, а Альбедо заслушивался, пока рисовал этот пейзаж, ведь он также становился для него особенным, вдохновляющим. Он часто ловил себя на мысли, что в том, чтобы бродить по миру и превращать непознанное в познанное есть нечто прекрасное: понял это ещё с того момента, как начал идти за Казухой вслед и посещать такие места своего городка, о которых не мог и подумать. Быть может, если после окончания университета Казуха уедет из этого города, то за ним последует и Альбедо. Только ему совсем не хочется оставлять Сяо совсем одного, ведь тот может вновь закрыться в себе напрочь, но, быть может, он сможет обрести кого-то, ради которого сможет вновь раскрыться и измениться, и тогда Альбедо сможет со спокойной душой оставить его наедине, не переживая за то, что с ним что-то случится. Что же до брата, то тот наверняка будет только рад тому, что Альбедо покинет его и ему больше не придётся постоянно сравнивать себя с ним, и каждый раз доводить себя до нервного срыва, когда он не может в чём-то обогнать своего брата и невольно вспоминает те времена, когда Мать называла его разочарованием. Но главное: Альбедо сам искренне желает путешествовать с Казухой, увидеть с ним новые места, запечатлеть их, исследовать вместе с ним весь мир. Казуха же заметил, как задумался Альбедо и прекратил рисовать, отпустил кота и подошёл к Альбедо, после чего положил в знак поддержки свою руку ему на плечо. Его на секунду дрогнуло от этого прикосновения, карандаш был готов выпасть из рук. — Не переживай. Если нашим путям суждено разойтись, мы обязательно встретимся вновь в каком-нибудь уголке мира, я чувствую это. Альбедо взглянул в зеркально-чистые глаза Казухи и без тени сомнения ответил: — Я бы хотел путешествовать с тобой. Казуха застыл на секунду, а затем расплылся в улыбке, и было видно, как слегка покрылись пунцовой краской его уши. — Я был бы счастлив, если бы ты составил мне компанию. Альбедо слегка улыбнулся, закрыл скетчбук и положил его обратно в портфель вместе с карандашом, а затем сказал Казухе, чтобы они продолжили путь. Было бы замечательно, если бы так было всегда: чтобы они путешествовали вместе, беззаботно, не обременяя друг друга ничем. Такое прекрасное обещание друг другу - по-иному невозможно было назвать их обмен словами, - только Альбедо всё больше волнует, что будет с Сяо. Может быть, они смогут взять его с собой, если он не будет против. Они поднимаются на холм: ветер там сильнее, всегда освежающий и уже почти родной, ведь проходили они через него практически всегда. Менялись пути, дороги и улицы, но они всегда неизменно посещали на своём пути это место, наблюдая за тем, как менялась окраина. Альбедо чувствует, что до его мизинца что-то дотрагивается - мизинец Казухи, приятно-шершавый, но тем не менее кажущийся мягким. Тепло чужой руки раздалось по его телу, как маленький удар тока, осевший лёгким румянцем на лице. Он останавливается и оборачивается, Казуха же с улыбкой смотрит на открывающийся с холма вид. Альбедо смотрит тоже: привыкшие плыть облака будто застыли, кроны деревьев совсем озолотились, как и улочки с дорогами стали бордово-алыми - прекрасный пейзаж для картины. — Погода сегодня замечательная, но ветер скоро стихнет и воздух станет мрачным и душным - дождь будет. — Тогда стоит поторопиться, чтобы не попасть под дождь. - подхватывает Альбедо, смотря на Казуху. Альбедо поддевает безымянным пальцем безымянный палец Казухи, затем средним, указательным, пока вовсе берёт его за тёплую, мягкую руку, а тот только делает хватку сильнее, переплетая пальцы. Сердце стучит в ритм пульсирующей крови, но кажется, что оно с каждой секундой всё ускоряет движение, норовя выпрыгнуть. Альбедо большим пальцем нежно очерчивает дугу по ладони Казухи, еле прикасаясь к его коже. — С тобой не страшно промокнуть. Казуха кладёт свою голову на плечо Альбедо. Он же, будто механически, не осознавая, пододвигает плечо так, чтобы Казухе было удобнее. Время будто остановило свой ход, давая парням насладиться этой минутой сполна. Казуха плавно, одним движением, встаёт перед ним и в следующую секунду кладёт голову ему на грудь. Альбедо на секунду задерживает дыхание, будто этот момент развалится и исчезнет, как карточный домик, если он вздохнёт. Казуха дотрагивается подушечками пальцев до кончиков пальцев Альбедо, так невесомо и эфемерно, что это кажется не реальностью, а сладким сном. Казуха слышит, как у того громко и быстро бьётся сердце, а Альбедо не верит тому, что сейчас чувствует, насколько ноги у него готовы подкоситься, а лицо стать красным от смущения, хотя само смущение он не чувствовал ещё с самого детства. Он ведь никогда до этого не чувствовал любовь, да и не любил. Чувства к Матери он может описать только одним словом: «уважение», и ни капли того, что он чувствует, когда видит и чувствует Казуху. Он только наблюдал со стороны за этим явлением и делал выводы. Альбедо утыкается носом в макушку Казухи и чувствует знакомый запах: осенняя листва и дым от горящих листьев. Запах настолько родной, что узнать его владельца из тысячи, может миллиона, настолько сильно он въелся ему в память, что завяжи ему глаза - и он все равно узнает Казуху. Узнает его по мягким волосам, по шершавым подушечкам пальцев, по тому характерному слегка колющимся свитеру и рубашке, что он носит, и текстуру которых он помнит наизусть. Казуха также узнает его из миллиона, и даже если они оба изменятся до неузнаваемости, что-то внутри всё равно позволит им понять, кто перед ними стоит. Пальцы переплетаются и на другой руке: Альбедо держит аккуратно, мягко, и эти прикосновения всё также мелкими, приятными ударами тока отдаются у него в теле. Он зарывается в волосы однокурсника, чувствует прилившее спокойствие, будто заботы ушли на второй план, и больше ничего не может его побеспокоить. Казуха едва ощутимо обнимает его, просовывая руки в тонкую осеннюю куртку: худые руки слегка сжимают рубашку Альбедо. Он же обнимает в ответ: за плечи, крепко, но готовый в любой момент прервать объятья, если придётся. Альбедо давно не обнимали: в последний раз он помнит только, как в трудный для него момент Сяо обнял его со спины и тихо сказал, что всегда будет рядом - единственное объятие на его памяти. Мать никогда не обременяла себя таким проявлением заботы. Объятие не прервалось: они всё также стояли в тишине, и только ласковый ветер шумел и трепал их волосы. Он смотрит на Казуху: с закрытыми глазами, упёрся щекой в его грудь, и точно слышит, как у него готово выпрыгнуть сердце из груди. Даже дыхание, кажется, перестало быть ровным. Альбедо ласково целует его в переносицу, будто другого подходящего момента для этого больше никогда не предоставится. Ему так велело сердце, и он слишком часто делал свои решения взвешенными и обдуманными, не давая пространство простым, таящимся внутри чувствам. Альбедо хочется прижать его к себе, не отпускать, стоять так с вечность, но знает точно - нельзя. Слышит приглушённый искренний смех Казухи: лицо у него стало совсем красным от смущения. Он поднимает голову и после недолгого зрительного контакта закрывает глаза и целует Альбедо в губы: нежно, еле ощутимо и так коротко, что казалось, что этот поцелуй длился всего миг, но такой трепетный и незабываемый. Кровь приливала к щекам, заставляя краснеть. Альбедо оторопел, не ожидав, что его первый поцелуй пройдёт именно так, и даже не мог обратиться к своей рациональности и взвешенности - вместо них в голове была каша из чувств. Он никогда открыто не показывал другим то, что чувствует, разве что Сяо видел малую часть того, что Альбедо испытывал и что отчаянно скрывал, ведь на его подкорке всё ещё осталось утверждение о том, что если он потеряет из-за них голову, то может оказаться там, где всегда боялся. Эта мысль - остаток прошлого, которое он не может отпустить. Альбедо всё с такой же нежностью, аккуратно целует Казуху в уголки губ, едва касается его щеки. Слышно тихое приближение дождя: изредка на сухую землю звонко падают небольшие капли. Им стоит поторопиться, если они не хотят промокнуть до нитки. Казуха прерывает объятья, Альбедо не сопротивляется. Он бросает последний взгляд на осенний вид, открывающийся с холма, а затем оборачивается и говорит Альбедо с улыбкой: — Нам пора поторопиться, так? Небо вот-вот разрыдается. Альбедо в ответ еле заметно улыбается и соглашается, хотя ему самому очень хотелось при возможности нарисовать этот пейзаж во время дождя, особенно если рядом был бы Казуха, только от такого занятия вполне вероятно получить простуду. — Я знаю короткий путь, который мы до этого не использовали потому что… Он ведёт ко мне и, если ты не против, пойдешь ко мне? Альбедо никогда не бывал у него дома и только мельком знал о том, где тот живёт. Его никогда не посещало любопытство спросить или подглядеть, куда уходит Казуха после того, как проводит его до дома. Альбедо никогда не пытался копать чужие секреты и никогда не поддавался своему исконному желанию узнать всё, до чего только может дотянуться мысль, ведь его поиски не должны касаться других людей. Он был бы рад, если бы Казуха раскрылся ему полностью, и позволил ему сделать то же самое: ничего не скрывать и быть открытым. Спустя четыре года знакомства у них осталось много недосказанного, хотя ему не привыкать: даже Сяо спустя двенадцать лет не сказал ему всё, что его беспокоит. Альбедо вновь соглашается: всё-таки было бы прекрасно побывать у него, и, может, даже переночевать, если дождь не пожелает стихнуть к ночи. Казуха хватает его за руку и тянет за собой, настолько неожиданно, что он чуть не упал, как только его потянули. Только то, что Казуха взял его за руку, заставляло его терять реальность и думать только о том, кто держит его руку: о том, насколько она нежна, и чувство её ощущение не может описать слово «приятное». Он сильнее сжал его ладонь, будто его отпустят, если он этого не сделает, и больше никогда не возьмут вновь. Впервые его так берут за руку: не чтобы отвадить от того, что Мать не желает, чтобы знал её сын, а чтобы преодолеть путь вместе. Она и хватала по-другому: крепко до боли, чтобы не смог ускользнуть и сбежать, но таковой была хватка Матери везде, и Альбедо никогда не думал убегать. Казуха держит его по-другому: мягко, любя, так, что самому не хочется отпускать. Их путь открыл новые, красивые виды, и если бы дождь не мешал им, они бы вновь остановились ради того, чтобы посидеть с минуту в спокойной тишине. Альбедо снимает с себя осеннюю куртку и накрывает ею Казуху, чтобы тот не промок, а он в ответ только растянул её так, чтобы они оба не намокли, хотя куртка была для этого слишком мала, и им всё равно капало на плечи. И засмеялся: звонко, искреннее, как смеются от счастья прожитой ситуации. Альбедо не оставалось ничего, кроме как засмеяться также, и внутри почувствовал то детское счастье, которое до этого не смог бы описать, даже увидев тысячу раз его проявление на других, ведь сам никогда его не чувствовал. От уведомления завибрировал телефон, что было удивительно: у Альбедо выключены все уведомления, кроме как от одного человека - Сяо. Не выключено не только потому, что это его друг детства, но и потому, что писал он так редко, что сообщение от него можно было считать праздником. И если он пишет, значит что-то очень важное. Альбедо включает дисплей, на который неуёмно падают дождевые капли, мешая видеть, и читает одно-единственное всплывшее сообщение, от которого он слегка улыбается, зная, что будет дальше:

«Он приехал»