Что раньше зацвело, то раньше и погибло

Я господин X, живущий на улице X, в доме X, потому что пока это не имеет никакого значения. В какой-то момент, который я легкомысленно пропустил, мой смысл жизни куда-то исчез, спрятался, потерялся, как вам угодно. Больше я склоняюсь к тому, что он все-таки спрятался, потому что изредка, когда я не сплю и не ем несколько суток, он ощущается, словно выходит из укрытия. Или же это нужно для того, чтобы я поел и поспал, чтобы просто-напросто не умереть. Во всяком случае, я больше не был с ним в контакте. По ощущениям, он ушел не из моей жизни или в принципе, а из меня. Вы можете подумать, что я придумываю и накручиваю себя, и хоть мне это делать очень нравится, оно не так обстоит. Когда вы счастливы, вы даже не задумываетесь над тем, имеет ли ваша жизнь смысл, вы его имеете или он вас имеет. Так и должно быть, ведь чем вы счастливее, тем осмысленнее ваша жизнь. Смысл это не то, что можно выразить словами и до чего можно дойти рациональным подходом, ведь смысл это чувство, а значит он по своей природе иррационален. Верный ключ к чувству осмысленности — чувство счастья.

*** Проходя по тёмным, пустующим переулкам самого гнилого района, особенно по-настоящему чувствуешь землю под ногами, громче слышишь звуки, глубже вдыхаешь воздух — в целом, твоя животная и боязливая, сокрытая от зноя дня натура начинает жить. Я внимательно вглядывался в фиолетовое небо, и, заливаясь потом тревоги и усталости, выискивал на нем хоть единую звезду. Под гнетом строгих вышек без единого горящего окна, моя спина немощно горбилась, мой голос был тише воды из труб, а сам я сливался с пылью на обездоленных дорогах и тротуарах. На моем пути вникуда, я пропускал присущую всем дряным местам вереницу таверн, постоялых дворов, баров, публичных домов — всего необходимого для развращенных умов. Я прошел мимо тюрьмы, а также двух вышек, полностью блокирующих уголовникам связь. Близлежащие улицы не имели названий — в народе их просто называли курмыши. Кварталы тут состояли из двух домов от силы, и, плетясь вдоль одного из них, я услышал громкие женские визги, как обычно орут пьяницы, чье трезвое состояние практически не отличается от состояния нетрезвого. Но эти крики были до того истошные и пронзительные, что невольно трогались не только бедные барабанные перепонки, но и душа. Мне хотелось замереть на месте и ради безопасности переждать этой, по всей видимости, пьянки, как стаи собак. Однако, я прошел дальше — мое любопытство и отзывчивое сердце вновь оказались сильнее. Чем ближе я приближался к низкому дому из красного кирпича, тем громче, казалось, девушка кричала, и тем пуще у меня звенело в ушах. Отановившись подле источника шума, я прищурился и решил осмотреться, ведь уже первоначальный вид здания своей странностью перетянул на себя мое внимание. У дома был двор, у входа в который сооружилась узорчатая арка; дальше уложилась асфальтная тропинка, ведущая к деревянной двери, на которой висели три сиреневых колокольчика, чтобы было слышно входящих. Дом был в два этажа, стекла окон второго закрывали занавески розового цвета с рюшами, на которых двигались тени женских силуэтов; на втором же висели бордовые, похожие на закос под буржуазный стиль; во всем здании было светло, а скандал не угасал. Я прошел по тропке. Спустя не такое уж длинное время, из-за двери, на меня, словно ошпаренная, пулей вылетела девушка, брызгая кровью вокруг — вдоль ее грудной клетки была просечена длинная рана, наливная кровью. Мы отпрянули друг от друга, я от шока, она — от бешенства. Еë облик больше напоминал ободранную кошку: неухоженные растрепанные волосы; дикий взгляд; гротексное, но до услады симметричное чередование мягких округлых форм с острой, даже пацанской угловатостью. Похоже, это девушка-подросток, что еще больше напугало меня. Но вместе с тем, вытаращенные глаза на нескладной мимике тоже были словно у кошки, до того в них сверкала первобытная дикость и тупая боль. На ней было накинуто черное переливающееся платье в цветок, отражающее безумное сиреневое небо. Рана блистала жестоко перерезанной мякотью, потоками омывая бока девушки, стекающими по бедрам. Та горела холодным потом, заметным в сумеречном свете, а полосы казались черными и очень широкими. Декольте платья было пропитано пересекающимися ручьями крови и рассечено вдоль, открывая вид на нежные, едва созревшие сосцы, единственно незапачканные мессивом. Сместив внимание своих напуганных очей на лицо дикарки, они столкнулись с ее сверлящим, сканирующим каждую мою клеточку взором. Пара глубочайше печальных омута были настойчиво устремлены на меня, щемя душу, будоража естество, выворачивая нутро. Неспокойное небо ударило устрашающим взрывом молнии; из-за облаков, до того низко плывущих, что казалось, будто они сейчас же задавят нас своим весом, показался полумесяц идеально симметричной молодой Луны; но ни одна звезда так и не показалась. Вместе с тем, как землю ударил выстрел небес, мое сердце накрыла волна непонимания, страха, паники, влечения... Я ощутил дрожь, то ли от холодного воздуха, то ли от жара внутри. Едва ли я успел решиться что-то ей сказать, дверца здания отворилась резким повелением чьей-то руки, грохоча колокольчиками. Глаз невольно щурился от представшего яркого света, лучами озорявшего все крыльцо. Нос, два раза за всю жизнь вдыхавший спирт, морщился от запаха смеси разнородного алкоголя. Изнутри доносились звуки празднества: какофония цокающего звона бокалов, шумного столкновения пивных кружек об стол, чуть тише столкновения рюмок об стол, разбитое стекло, брань, пошлые шутки, неестественная милость, лживая кокетливость и все заправлялось бездарной музыкой с похабными танцами. Мужчина вышедший на крыльцо был среднего роста, усат и бородат, одет в брюки, рубашку, лаковые туфли, галстук и странный кожаный пиджак. Стоял в неприветливой суровой позе и задумчиво поджег сигарету, распространив зловоние крепкого табака на достаточное расстояние. Он постоянно хмурился, сводя к переносице густые толстые брови, напрягая морщинистый лоб. Шел медленно, влача за собой отсиженные ноги, словом — все движения его были столь неторопливы, но вместе с тем агрессивны, что в атмосферу подселилось томимое напряжением ожидание, словно он готовился к чему-то. Он не походил на слишком важную шишку, но был уж явно не простым человеком. Аккуратным движением указательного и среднего пальца мужчина достал сигарету изо рта и его губы наконец начали двигаться беззвучно двигаться, обдувая нас дымом. "Ну говори же, ну" — мучился я, по прежнему не в смирении, на этот раз от невыносимого ожидания. Тем временем, облака в небе отступили и луна засияла во всей полноте, и в симбиозе света ее прямых лучей и искусственых ламп, на коричневом кожаном пиджаке человека показалась бордовая кровь. Громко прокашлявшись от жгучего горло пепла, сотрясая колокольчики на двери, он наконец заговорил, и, казалось, всë внимало и замерло в нерешительности. — Никогда не было и не будет такого, чтоб грязная малолетняя проститутка в моем публичном доме качала права, — опять затяжка, — Может мне тебе еще добавить и я óтдал тебе слишком мало? Слишком мало для никчемной и маленькой тушки? — ухмылка, замах руки и вихри ветра перебрасывают тонкое женское белье, поднимая пыль. До моего ленивого разума начинало доходить, кто стоящая предо мной, к какому зданию я пришел и кто этот человек. Я уставил свой взгляд с эмоциями, хлещущими новой силой, на девушку. Она больше не была прекрасной таинственной дикаркой, на моих глазах она изурдовалась до проститутки, нижайшего слоя общества. В отвращении и омерзении, я невольно сморщился и процедил сквозь зубы "фу". Та залилась мокрыми искрами, отражающими фиолетовое небо, поднимая пару чертовых омута к Богу, будто веруя, и, со стыдом и позором, убежала прочь. Она бежала с согнутой спиной, мучась от угрызений совести; с напряженными плечами; руками, вырывающими волосы; жалким плачем, завывающим, как одинокая волчица. И леденящий воздух хлестал ее по щекам; и зеленая листва гнала прочь; и ветер свистел ей вслед, позорно подкинув белье к выходу со двора; и я ей был не рад; и луна спряталась за облака, оставив вновь ровную гладь неба, глубокого фиолетового-черного цвета, словно Луны никогда и не было, а ни одной звезды по прежнему не появлялось. С ее уходом я словно очнулся и попробовал пошевелиться — после долгого ступора это было непривычно. Мужчина все еще стоял в дверях и дымил сигарету, осматривая меня интересующимся взглядом сверху вниз и снизу вверх. — Заходи, чего ты траву топчешь? Эта фраза огрела меня как железный кнут, я судорожно закачал головой в отрицании. Мне сразу представилась картина таких же молодых путан, падших и глупых, насилуемых мужчинами, такими странными для меня, и сия Содомия сопровождается стоящим колом смрадом алкоголя и потных тел. — Н-нет, спасибо, — я старался общаться нормально, но заикался сам по себе, слишком впечатлившись. — Ну тогда проваливай с моего двора, это частная собственность, между прочим! — рявкнул владелец заведения, страстной жестикуляцией руки выкинув окурок в урну. Мужчина развернулся огромной спиной и с тем же настроением странно волочил за собой ноги, затем хлопнул дверью, опять растормошив бедные колокольчики. Тихим шагом я с прежней понуростью пошел по тропинке, состоящей из неровно уложенного грунта, обложенной маленькими кирпичиками и окружённой приятными на вид клумбами. Без рядом находящегося треклятого заведения двор пах бы в разы приятнее, подумал я. И вроде все было в порядке, как обычно, я вновь равнодушен и скучен, словно ничего не произошло, но щемящая обида назойливо зудила под сердцем, от которой я пытался отмахнуться как от мухи. Сойдя с тропки, или же кучки колющих камушков, досаждающих своим неприятным ногам рельефом, я смачно плюнул в сторону злосчастной постройки, вложив в этот плевок все отвращение и гнев. "Ну их всех к черту, весь этот поганый район. Тут даже ни одного нормального человека нет, сплошная асоциальщина" — утешал я себя. И все я видел в мрачном свете, то ли так было всегда, то ли настолько ужасно мне никогда не было. Я решительно собрался идти домой, в покой и тишину, словно я там никогда не был и больше не ступать сюда даже ногой, будто меня здесь жестоко оскорбили. Находясь в непонимании сей горечи, меня ожидало повторное огибание улиц, чем я с досадой занялся. Не вынимая руки из карманов и не глядя на дорогу, я в вихре эмоций пинал окружающие предметы: банки, крышки, бутылки, камни и пакеты, что зацеплялись за носок моего ботинка, выводя меня из себя еще больше. Пройдя кварталов пять, я стиснул зубы в раздражении, ведь до моих ушей долетели новые праздные звуки. В мозгу уже был нарисован четкий план: быстрой рысью пробежать мимо очередного тухлого заведеньица, но как только я поднял свой взгляд, все мои твердые решения, как обычно, вытеснились глубоко в бессознательное. Это был отель-кабак, со времен Российской Империи сохранивший название "Постоялый двор" и по моей памяти, весьма неплохо обставленный, в нем посменно дежурил мой приятель. Я ощутил изнемогающую жажду, урчащий живот, а также мурашки неизвестной давности. Нащупав в кармане монеты с купюрами, я скромно вошёл в помещение.