люблю тебя.

***

      – куро, – кенма шмыгает носом, вытирает щеку рукавом – то ли слëзы (куроо, если честно, не помнит, когда видел его в слезах последний раз), то ли дождь. а может, всё сразу, – смазанно как-то, сразу целой кистью руки, и это даже забавно. – я, блять, кажется люблю тебя. «почему?» кенма говорит тихо, и слова его глушатся в стуке дождя об асфальт, но куроо достаточно близко для того, чтобы расслышать. недостаточно, чтобы понять.       они стоят возле автобусной остановки – куроо снова поплëлся провожать кенму от остановки до самого его дома, хотя самому ему в противоположную сторону. поплëлся провожать его, пока на улице уже давно собирается дождь. до дома кенмы они так и не дошли.       козуме улыбается и думает о том, как хочет поцеловать куро (в последнее время, по правде, все его мысли как намагниченные в конечном счëте сходятся на нëм). он улыбается почти отчаянно, улыбкой, скошенной на один бок, явно взаимствованной у кое-кого другого – и самому ему эта улыбка больше напоминает трещину. а от трещин не бывает пользы. трещины – значит всё ломается, значит всё в крошево и в пепел, и ничего, совсем ничего хорошего после такого не случается. козуме улыбается, а куроо не понимает. куроо его не понимает. он вообще много чего не понимает. физику, например. а вот кенму он понимал всегда. почти с полуслова. а иногда и слова не нужны были, потому что и молчали они всегда на одном языке. на одной частоте. но сейчас куроо его не понимает. «что ты, блять, несёшь?»       кенма не помнит, когда в последний раз видел тецуро, – или, нет, тецу, – таким растерянным. растерявшим все свои однобокие улыбки, ленивый прищур и топкую медь в радужке своих глаз. осталась только пыль, вязь и мрак. а ещё кенма не помнит, как давно в его сознании «куроо» отделилось от простого «куро» или «тецу». тецуро – со смехом своим дурацким, ненастоящим каким-то, с топкой медью в радужке и ленивым-ленивым прищуром. и куро – с вязью в глазах, со взглядами своими сквозными – такими только на поражение, – и улыбками своими. симметричными.       кенма молчит, и молчание это ощущается для куроо тяжестью. тяжестью невысказанных слов (кажется, он должен был заподозрить о том, что что-то не так намного раньше), которая теперь неподъëмным грузом легла на плечи тецуро. разбирай, мол, сам. всё твоё. и он знает, что должен разобрать эту кучу дерьма, как делает это всегда. знает, что должен что-то сказать, что-то ответить, но на этот раз он понятия не имеет что. понятия не имеет как. «на каком языке ты говоришь?» куроо молчит в ответ, но молчание это другого рода. молчание его тяжëлое, почти напряжённое, ещё немного – и ударит парой миллионов вольт. с размаху и несколько раз (враньё это всё, что молния в одно место два раза не бьёт). поэтому кенме не остаётся ничего, совсем ничего, кроме того, чтобы постараться разрядить эту тишину, пока обоих она не пришибла к чертям.       – ты... так и будешь молчать? – он запинается, словно на секунду передумал говорить, но тут же продолжает. хмурится, кажется, недовольный тем, что говорить ему приходится громче обычного, потому что его слова всё ещё глушит барабанящий об асфальт дождь. он сводит брови к переносице, так, что между ними образуется небольшая морщинка, и куроо думает о том, что это даже забавно. тецуро молчит пару секунд, подбирая слова, потому что, по правде, всё ещё не знает, что должен ответить. он ведь и языка такого не знает. «люблю тебя». думает, что, может, языков таких и не придумали ещё. иероглифов таких нет, и букв, наверное, тоже, какими могли бы такое написать. слов не бывает, какими могли бы значение объяснить. – я не знаю... не знаю, что ты хочешь услышать от меня. ...лучше бы, ей-богу, пришибла. «...что ты хочешь услышать от меня».       кенма давится нервным смешком, хотя ведь и не смешно это совсем. вытирает щеку рукавом снова. думает, что, возможно, поцеловать куро сейчас – не такая уж и плохая идея. возможно, заткнуть его – тоже. он хочет ответить зло, резко и колко, но получается лишь выдавить из себя фразу выдохом. кажется, весь порох, с каким козуме выплюнул это признание теперь промок под дождём и больше непригоден. он невольно вспоминает весь мрак и вязь в глазах тецу, и ему кажется, что теперь точно такая же смесь клубится и в его радужке. – я хочу услышать то, что хочешь сказать ты.       козуме как-то невпопад думает, что это всё глупо получилось. и слëзы его эти дурацкие, наверное, всё испортили (и что это с ним вообще?). думает об этом, и хочет, почему-то, рассмеяться (наверное, защитная реакция и всё такое). так, чтоб отчаянно и с надрывом. так волки обычно воют на луну, никогда не получая ответа. люди от бессилия кричат в небо, чтобы оно упало и прибило тут всё к чертям. – я не знаю, кенма... просто не знаю, ладно? – куроо дёргается, кажется, собираясь податься ближе к козуме, но тут же почти одëргивает себя, словно передумал. а может, у него просто нервный тик. кенма не уверен. «...просто не знаю, ладно?»       козуме хочется завыть одиноким отчаянным волком в небо. потому «не знаю» – это ни «нет» и ни «да». это ведь даже не «дай мне немного времени». с такого даже на «возможно» наскрести не получится. это просто мимо, а кенме хочется чтобы в цель. чтобы на поражение – взглядом этим его сквозным. чтобы не мучиться больше. он уже, если честно, достаточно намучился. кенме хочется сделать глупость.       он знает, что после такого не случается ничего хорошего. знает, что после такого поезда сходят с рельс, после такого поезда всмятку, всё вообще – всмятку. после такого небеса падают и начинаются апокалипсисы. не то чтобы ему не всё равно. он знает ведь, что пожалеет. как знает, что пожалеет, если не сделает этого. потому что правильных ответов здесь нет. как нет здесь ни «нет» и ни «да». поэтому он целует куроо.       цепляется пальцами за его ветровку (так, что, наверное, больше не расцепить) – она насквозь мокрая и холодная, и кенма снова как-то невпопад вспоминает ладони тецу. они у него холодные, жуть какие холодные, – почти впечатываясь своими губами в чужие. чувствует, как напрягается тело тецуро, и как тот мешкается, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли просто не зная куда деть свои руки. кенма его, на самом деле, даже понимает. «лишь бы не передумать». он ведь, если честно, никогда не хотел чтобы их первый поцелуй вышел таким. никогда не хотел получить его вот так нечестно, без спроса и разрешения. не то чтобы ему предоставили выбор, или, – не дай бог – надежду. поэтому ему не остаётся ничего, совсем ничего, кроме почти злого, почти кусачего подобия нежности – до металлического привкуса во рту.       ему на самом-то деле хочется медленно-медленно и чувственно. нежно. слово это, правда, неправильное какое-то. глупое и приторное, наверное. и приторность этого слова такого же рода, как и это «люблю». такое произносят счастливо и с улыбкой, выдохом в чужие губы. а получается ведь только отчаянно и тоскливо. получается так, словно в последний раз. и правда ведь последний – потому что куроо больше не подпустит. не позволит больше, кенма даже не надеется – у него просто нет на это права. он его безвозвратно проебал, как только приблизился к губам тецуро. не то чтобы сейчас он о чём-то жалеет.       но что-то гнилое, ужасное и тёмное копошится у него под рёбрами – стучит слишком часто. стучит желанием, чтобы тецу коснулся в ответ, поцеловал в ответ, чтобы сказал что-то, обязательно гнилое и приторное в ответ... стучит так, что скоро, наверное, пробьёт его рёбра нахуй. и кенме приходится одëргивать себя от этих мыслей – потому что нельзя, нельзя о таком думать, нельзя давать себе надежду, у него нет на это права, потому что ему просто не позволено, потому что куроо... куро... куро... целует его в ответ?