Горы битого счастья

      — Как ты? — спрашивает приторно взволнованный голос. Даже от лучшего друга этот вопрос звучит фальшиво и наигранно. Или мне просто кажется?       Бесит…       Сжимаю в руках бокал с вином так, что он вот-вот лопнет. То самое, тридцатилетнее, которое ты хранил для «особого дня». Видимо, настал этот самый день.       — Нормально, — сухим, безжизненным голосом отвечаю давно приевшуюся фразу, а внутри все сворачивается от подступающей тошноты. Как же меня задолбали все эти клишированные тупорылые вопросы. Как я? Я готов сдохнуть от боли. Той, что расползлась по каждой клеточке моего измученного тела — каждой, мать его, части души, даже самой темной.       Нормально…       Такой ответ устраивает всех. Никто не хочет давить на меня. И так ли кому-то действительно есть дело до моего состояния? Те три дня пока готовились к этому чертовому дню, я ненавидел всех и каждого. Ненавидел целый мир. А больше всего я ненавижу того ублюдка. Того самого, которого чуть не убил своими руками.       Прости…       Видимо, из-за этого ему смягчат приговор. Но я просто не мог видеть эту улыбающуюся пьяную рожу рядом с раскорюченной вдребезги машиной. Он не пострадал, совсем — даже царапин не было на уродливом, исполосованном морщинами, словно лабиринтами, лице. Зато пострадали вы. Настолько, что меня не пустили в морг. Настолько, что узнавали вас по документам и фрагментам тел. Наши парные татуировки. Криминалисты фотографировали мою руку — прекрасно понял, для чего. А нашу малышку? Ты знаешь, как ее опознавали? Брали мою кровь. Кровь, черт возьми! От нашего ангелочка осталось лишь кровавое пятно на детском кресле.       С силой швыряю бокал в стену, так что дорогущее вино и осколки бокала разлетаются по гостям нашего дома. Но никто не говорит ни слова. Лишь смиренно поджимают губы и смотрят такими бесячими взглядами, что новая волна ярости поднимается из глубин моей пустой души.       — Куроо, я всегда рядом, — сочувственно говорит Бокуто, положив мне свою огромную руку на спину. Я едва не прогнулся вперед.       Я мельком кидаю взгляд на друга. В его глазах блестят слезы. Он и вправду переживает. По крайней мере — хочу на это надеяться.       — Ага, — неуклюже встаю и на негнущихся ногах ухожу из зала.       Всë в этом доме буквально пропитано тобой: смешные тапочки с пандами, плюшевая пижама, которая до сих пор пахнет твоим парфюмом, картины, которые ты периодически рисовал — они висели во всех комнатах нашего дома. Дома, где больше нет места для меня. Тут перестало пахнуть едой, уют, что был с момента, как мы сюда въехали, и кончился он три дня назад. Всё кончилось три дня назад. Всё. Моя жизнь – в том числе. Что мне теперь делать? Как жить дальше? Кенма, ты знаешь, что я просыпаюсь от собственных слез? Что первый день я кричал в подушку до хрипоты. Я не мог принять этого. Что все, что я хотел в этом треклятом мире, все, о чем мечтал и планировал, разрушил какой-то один мудак на грузовике.       Мгновение — и нет трех жизней…       Наша Камико. Наша малютка. Сколько мы планировали это, сколько искали суррогатную мать. То тебе что-то не нравилось, то мне, то был завал на работе. Но все же мы решились. Год счастья с нашей красавицей. Столько я еще хотел показать ей, научить, помогать делать уроки, ходить на ее волейбольные матчи в школе. Я почему-то уверен, что наша Камико была бы Асом команды. Взлетала бы над площадкой. Но, увы, она взлетела слишком высоко — на небо.       Я третью ночь подряд обнаруживаю себя в детской с бутылкой смеси в руках. Я делаю все в бреду. Но кроватка пустая, нет ее тихого плача, этих милых кряхтений и невнятных «папа». Я сворачивался на розовом коврике — тут, совсем рядом с кроваткой и плакал. Плакал без остановки, вдыхая запах пролитой молочной смеси. Ты накануне плохо завернул бутылочку, и все выплеснулось. И сейчас я так же лежу на коврике Камико и в руках — бутылочка, но только не со смесью, а с тем самым тридцатилетним вином. Вкус, и вправду, отменный. Тебе бы понравился.       — Заберите меня, пожалуйста. Я не хочу быть тут без вас, — умоляюще шепчу я, делая еще один глоток дорогого вина.       Обидно… Оно кончилось.       Рука обессилено упала вместе с бутылкой. Она разбилась. Осталось лишь острое ломанное горлышко в руке. Нахожу в себе силы приподнять руку над головой. Остатки вина капают на лицо, стекая по впалым щекам словно капли крови. Гипнотизирую острые края разбитой бутылки. Всего одно движение, и все будет кончено. Слишком заманчивая мысль, слишком простая, но в то же время — невероятно сложная.       Затуманенный взгляд цепляется за коллаж из фотографий нашей любящей семьи. Я так и не смог найти в себе силы и мужества, чтобы снять их. Я не смог даже завесить белым полотном.       По щекам, вместе с вином, стекают окровавленные слезы.       А я думал что выплакал все…       — Простите меня… — улыбаясь, смотрю на ваши радостные лица, чтобы туда, куда я попаду, ваши улыбки стали для меня путеводным светом.       — Тецуро, не надо! Пожалуйста… — Бокуто успевает схватить остатки бутылки за секунду до того как оно врезалось бы в горло. Он плачет, прижимает мое, кажется, уже бездушное тело к себе. Я отдаленно слышу как он говорит слова утешения.       Опять… Опять эти речи… Как же меня от них тошнит…       — Я не хочу жить Бокуто. Зачем?       — Ради них. Они не хотели бы.       — Они хотели бы жить. Они хотели бы жить, Котаро…