Танец при свечах

Ed Sheeran — Perfect

      Форточка огромного панорамного окна открыта наполовину, лишь для того, чтобы впустить в комнату чуть-чуть свежего прохладного воздуха, словно для вида. За толстыми стёклами, где-то далеко внизу, настолько далеко, что до комнаты не доносится даже шума проезжающих машин и лёгкого гула улиц, кипит жизнь так и не заснувшего ночного Петербурга. Он пестрит и переливается яркими огоньками, которые с огромной высоты сливаются в единые волнообразные и ломанные линии. Но всё это не здесь, здесь — лишь комфорт и душевные переговоры, заглушающие собой лёгкие напевы классики.       Девушка сидит на диване, забравшись на него с ногами, и раскачивает вино в своём стакане, гипнотизируя его взглядом, словно вокруг неё ничего не происходит, будто она сидит здесь одна. Серёжа всегда прекрасно разбирался во вкусном, изысканном алкоголе, поэтому каждый пятничный вечер у него в гостях непременно сопровождался каким-нибудь дорогущим вином пятилетней выдержки. Они с Олегом никогда этого не понимали и не могли отличить одно от другого, а вот Разумовский оказался гурманом.       Вот парадокс — почти всю юность провели вместе, втроём, пили одну и ту же газировку и частенько делили на троих одну бутылку дешёвого пива после пар, а дар отличать хороший алкоголь от какой-нибудь пали, выделяя при этом какие-то тона и полутона, оказался только у Серёжи.       Девушка делает очередной небольшой глоток, прикрывая от наслаждения глаза, и только потом переводит взгляд на Олега, который вытянулся на соседнем диване, подбив себе под спину и голову все имевшиеся подушки, и всё ещё о чём-то увлечённо рассказывал. Если говорить достаточно честно, девушка слишком погрузилась в себя и не услышала даже половины рассказа, только самое-самое его начало. Серёжа сидел рядом –от девушки его разделял только лежавший на диване Олег — и вслушивался в каждое слово Волкова, изредка поглядывая в сторону подруги и не прекращая немного нервно крутить в руках свой уже пустой бокал, безостановочно гуляя по хрустальной каёмке кончиками пальцев. Серёжа вообще любой рассказ всегда слушал очень внимательно и никогда не перебивал. — Ну и тогда я Шурика за сигаретами отправил, не мне же с места срываться, — Волков широко зевает, прикрываясь кулаком, и потягивается, да так, что даже с расстояния нескольких метров девушке слышно, как хрустят его позвонки. Практически не меняя положения Олег умудряется дотянуться до своего телефона, лежавшего не небольшом столике рядом, и посмотреть время, — Слушай, Серый, как бы нам на ночь у тебя не пришлось оставаться. — А что, не хотите? — Разумовский усмехается как-то задорно, и смотрит на девушку долго, внимательно, а потом лишь подмигивает и снова поворачивается к Олегу. — Да не, хотим конечно, ты ж знаешь, я могу спать у тебя и на коврике в прихожей, а вот Машка даже на такси, наверное, уже не уедет.       Серёжа вздрагивает, да так, словно его ударило током, пока Олег медленно, кряхтя скорее для приличия, принимает сидячее положение и начинает искать по карманам пачку сигарет, которая всё это время лежала на столе возле его мобильного. Девушка смотрит на обоих друзей с ленивым интересом, а потом Разумовский переводит на неё свои синие глаза, и она чувствует, как по телу табуном пробегают мурашки. Стараясь не обращать на это внимания, она переводит взгляд на собственные часы на запястье, чтобы убедиться, что сейчас действительно уже слишком поздно, чтобы ехать домой. — Так что скажешь, mon âme?  — Серёжа опирается на Олеговы колени, перегибаясь через Волкова, который совсем не сопротивляется и словно не замечает этого, закуривая, и оказывается так близко, что девушка улавливает исходящий от него запах не только дорогого алкоголя, но и жвачки. Сладкой ярко-розовой жвачки, которую Разумовский так любил на первом курсе института, когда они познакомились. Всегда, надо сказать, любил, даже сейчас. Маша это знала.       Знала слишком хорошо, как знала вдоль и поперёк и самого Серёжу. Её Серёжу, который на втором курсе затягивал свои длиннющие огненно-рыжие волосы в неаккуратные, кривые хвосты, а к четвёртому так же неаккуратно обкромсал их ножницами. Её Серёжу, которому она специально носила бутерброды, потому что знала, что он не успевает поесть, а потом искала его по всему институту, потому что учились они на разных факультетах, и обязательно находила его в самом тихом углу компьютерного класса. Её Серёжу, который казался невероятно неловким на фоне серьёзного и собранного Олега, с которым скоро её познакомил, но всё равно при этом умудрялся сочетать в себе целый набор невероятных, пусть и противоречивых качеств. Её Серёжу, в которого она умудрилась так глупо и наивно влюбиться уже давным-давно.       А сейчас он был всего в каких-то тридцати сантиметрах от неё, совершенно наплевав на личное пространство и любые границы, и смотрел своими невероятными синющими глазами, да смотрел так, словно уже давно знал её ответ и хотел лишь убедиться в правильности своего мнения. — Скажу, что пора бы уже насовсем сюда переехать, а то у тебя бываю чаще, чем дома, — девушка допивает своё вино одним глотком, не разрывая зрительного контакта, откровенно дразнится, наблюдая за тем, как озорные огоньки пляшут в глазах напротив, а сам Разумовский расплывается в задорной улыбке, принимая правила игры. Так они смотрят друг на друга секунд тридцать, если не целую минуту, и ничего не говорят, пока их не прерывает ворвавшийся в разговор Олег: — Да Серёга только рад будет. Он тебе, поди, уже и комнату приготовил. — А тебе он комнату не приготовил? — Маша слегка склоняет голову на бок, от чего каштановая кудряшка падает ей на лицо, и девушка откидывает её с глаз лёгким движением руки, и совершенно не замечает, насколько перепуганный, но всё равно предупреждающий взгляд Разумовский бросает в сторону друга. Волков, точно так же, как и Серёжа, давно принявший её правила, только цокает языком, а потом, затянувшись, глубокомысленно выдаёт: — А я, милая, давно сплю в его постели. Пора бы уже и запомнить, Мань. — Для тебя я Мария Алексеевна, Волков.       И Олег смеётся, звонко так, заразительно, запрокинув голову и чудом (или самым настоящим мастерством) умудрившись не подавиться сигаретным дымом, а потом, изогнув губы в издевательской усмешке, снова отвечает ей в тон: — Тогда для Вас, Мария Алексеевна, я Олег Давидович. И вообще, Ланцова, что за официоз такой, вроде не в первый раз вместе пьём, а ты…       Теперь уже девушка начинает тихо посмеиваться, выливая остатки вина из бутылки в свой бокал. Серёжа наблюдает за каждым её движением практически с жадностью, следит за ней глазами с нескрываемым обожанием, почти затаив дыхание, и приходит в себя только в тот момент, когда Олег слегка пихает его коленом, и вскидывает брови в самом выразительном на свете вопросе. Разумовский задумывается лишь на несколько секунд, поджав губы, а потом аккуратно, практически незаметно, кивает головой. Девушка ничего этого не замечает, снова погрузившись в свои мысли и залюбовавшись ночным Петербургом за большущим панорамным окном. — Так что, мне распорядиться, чтобы Марго открыла доступ в гостевые комнаты? — Серёжа точно задаёт этот вопрос обоим, но смотрит исключительно на девушку, она чувствует это, мигом поворачиваясь к нему и слегка смущённо улыбаясь. Улыбаясь так, словно за плечами у них нет долгих лет дружбы, и это их первый совместный вечер, и от такой улыбки сердце в груди Разумовского трепещет как у пятнадцатилетнего. — Вот и отлично, — так и не дождавшись какого-либо ответа, Олег хлопает себя по коленям и, зажав сигарету зубами, начинает подниматься с дивана, а Разумовский тянется к Ланцовой, чтобы забрать из её рук и поставить на столик протянутый пустой бокал, как вдруг свет в комнате резко потухает. Только фильтр Олеговой сигареты остаётся в наступившей темноте своеобразным маяком и ориентиром. — Марго…? — неуверенно звучит в темноте голос Серёжи, но ответом ему служит оглушающая тишина. Словно никакого электронного помощника тут нет и в помине не было, — Электричество отрубило.       Маша перевела взгляд на панорамное окно, где всё так же горел огнями и жизнью город, и пришла к выводу, что света нет только в башне, чем тут же и поделилась с ребятами. Разумовский отреагировал каким-то невнятным мычанием, а Олег лишь фыркнул. Вечер становился всё интереснее и интереснее. — Хорошо, что я всё-таки не уехала, а то остались бы вы вдвоём в темноте, а так нас хотя бы трое, — пытается отшутиться девушка, начиная нервно заламывать пальцы, но шутка выходит откровенно паршивой и обстановку в наступившей тишине никак не разряжает.       Алкоголь выветривается из головы моментально, уступая место практически сковавшей тело тревожности, потому что теперь ей приходится все свои силы тратить на то, чтобы успокоиться. Ведь темноты-то она до сих пор немного боится, и оба парня об этом знают. — Нужно в службу позвонить, — звучит совсем рядом на выдохе голос Волкова, а уже через несколько секунд свет от экрана его смартфона выхватывает из темноты невозмутимое лицо. — Погоди, помоги зажечь пару свечек.       Волков замирает, бросая на Серёжу какой-то странный красноречивый взгляд, но всё-таки подходит к нему ближе, доставая из кармана зажигалку. Маша же остаётся сидеть на диване, не двигается, лишь наблюдает за каждым движением друзей так внимательно, словно боится потерять их в темноте, а Разумовский в свою очередь бросает взгляд в её сторону каждые тридцать секунд. Она считает.       Повисшая в комнате пауза затягивается слишком сильно, и девушке очень хотелось бы сделать обстановку менее напряжённой — снова говорить с Серёжей об искусстве, шутливо переругиваться с Олегом, играть с обоими в Монополию — да хоть что-нибудь, лишь бы не было так тихо, потому что даже ненавязчивая, играющая фоном классика замолкла без электричества. Но от терзавших размышлений Ланцову отвлекает фонарик, грубо ударивший по глазам, и тяжёлые торопливые шаги, направляющиеся, кажется, в сторону двери. — Ты куда? — Спрашивает Маша в темноту, почему-то уверенная, что сейчас будет говорить именно с Олегом. — Проверю, есть ли свет в других комнатах и на этажах, — отвечает ей действительно Волков, и голос его по-прежнему остаётся невозмутимым и уверенным. Настолько, что девушка молча кивает ему, не сразу осознавая, что её кивка он не видит.       Об его уходе оповещает аккуратно закрывшаяся где-то слева дверь — Маша всё ещё не до конца привыкла к темноте, даже несмотря на десяток зажжённых свечей, расставленных на рабочем столе Разумовского. Без света девушка чувствует себя неуютно и некомфортно, и в какой-то момент настолько концентрируется на охватившем её тревожном чувстве, что умудряется забыть, что находится в комнате не одна. Серёжа осторожно касается её пальцев своими, а потом, не заметив сопротивления, берёт девушку за руку, стараясь успокоить, и шепчет тихо-тихо, словно кто-то может их услышать: — Всё ещё боишься темноты? — голос его звучит не на шутку встревоженно, а Ланцова инстинктивно сжимает его ладонь сильнее и, всё-таки рассмотрев в темноте его синие глаза, уверенно качает головой, выдавливая из себя улыбку. — Нет, — отвечает она таким же шепотом, хотя слова даются ей не так уже легко, — просто проще осознавать, что ты рядом. Чувствовать тебя. Понимаешь?       Серёжа медленно кивает, словно заворожённый, не отрывая от неё взгляда, и смотрит несколько долгих секунд, которые для обоих превращаются практически в вечность, а потом вдруг поднимается с дивана на ноги, потянув Машу за собой, и выводит её в центр комнаты. Девушка смотрит на него внимательно, мысленно жалея, что сказала больше положенного, и совсем не понимая, что Разумовский задумал, пока парень робко, словно стесняясь своей затеи, не предлагает: — Потанцуем?       В этот момент уже привычный, уверенный в себе и всегда наперёд просчитывающий каждый свой шаг Сергей Разумовский исчезает и перед ней будто снова появляется робкий и стеснительный Серёжа, с которым она познакомилась на первом курсе. От одной этой мысли внутри что-то болезненно сжимается, и Маша, как последняя дура, смотрит на друга во все глаза, не в силах сказать ни слова, и в тусклом освещении свечей она видит, как с каждым мгновением парень всё сильнее поникает, пусть и старается этого не показать. Серёжа закусывает нижнюю губу, медленно отворачиваясь, и ослабляет хватку на девичьих ладонях, собираясь отпустить её и извиниться за всё, но именно в этот момент Маша переплетает их пальцы, возвращая на себя всё внимание парня, и искренне улыбается, кивнув головой.       Разумовский тут же расцветает, расправляя плечи и мигом возвращая себе всю свою давно привычную уверенность. Он смотрит девушке прямо в глаза, счастливо улыбаясь, но всё равно осторожно, словно спрашивая разрешения, слегка придерживает её за талию. — И под какую песню будем танцевать? — Маше показалось, что его голос слегка хрипит, но она не стала так уж сильно заострять на этом внимание. Почему-то вспомнился жаркий июньский вечер, когда они почти целым потоком праздновали окончание первого курса, и это был единственный раз, когда девушке удалось потанцевать с Разумовским. Это был первый и последний раз, когда он просто ужасно напился, настолько, что ближе к утру Ланцовой пришлось звонить Олегу и просить их забрать. — Помнишь ту, которая была на праздновании конца первого курса? — осторожно интересуется девушка, боясь, что тот вечер, ставший в её жизни одним из самых ценных, Серёжа вовсе не помнит. Боясь, что танец, который она запомнила на всю жизнь, для него окажется лишь безобидной пьяной шалостью, которая не стоит внимания. Но лицо парня тут же озаряется очередной улыбкой: — Под которую мы танцевали? — Ланцова медленно кивает, чувствуя, как на сердце становится легче, и парень отзеркаливает её кивок, отпуская девушку и безошибочно находя на одном из диванов свой телефон. Проходит меньше минуты, после чего из колонок, встроенных в стены, начинает литься та самая, обоим знакомая с первых нот мелодия. Маша чувствует, как по спине пробегают мурашки, а потом Серёжа осторожно притягивает её ближе к себе, и девушка понимает, что от смущения у неё начинают гореть уши. Как же хорошо, что в темноте парень этого не увидит… — Вот только я совсем не умею танцевать, — говорит она шепотом, едва шевеля губами, когда Разумовский делает первые неловкие шаги, начиная вести в вальсе. — Не волнуйся, ma chère , — Серёжа сжимает её ладонь крепче, а второй рукой ненавязчиво проводит по спине, в итоге прижимая к себе ближе, заставляя свободной рукой схватиться за его плечо, чтобы не потерять равновесие, и практически в самое ухо шепчет, — никто не увидит.       И в этот момент дыхание у неё перехватывает окончательно. Потому что всего за каких-то несколько крошечных секунд вся её жизнь переворачивается, вставая вверх дном, а тёмная комната, так романтично уставленная свечами, меркнет, расплываясь неясным пятном. Единственным ярким ориентиром в этой настораживающей темноте остаются Серёжины большие тёплые ладони, так осторожно придерживающие её, словно она фарфоровая, и его синие глаза, которые практически светятся любовью и заботой. Или это ей только кажется…?       Постепенно музыка заполняет собой каждый сантиметр комнаты, закрадывается в самые сокровенные уголки души, затуманивая сознание обоих. Маша позволяет себе полностью забыться, окончательно доверяет себя Серёже, который теперь ведёт более уверенно, прекрасно чувствуя ритм и мелодию. Доверяет во всём.       В один момент становится так легко и просто, словно не существует взрослой жизни и взрослых проблем, словно они снова беззаботные первокурсники, гуляющие по ночному Петербургу и по его крышам, мечтающие, влюбляющиеся, думающие, что им подвластен весь мир. Ланцова не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой лёгкой и свободной, не скованной никакими рамками и предрассудками. Сейчас, позволяя Серёже кружить себя в вальсе, она ощущала себя настоящим человеком, а не безжизненной куклой, работающей сутки напролёт, ради призрачной перспективы на счастье и благополучие.       Ей начинает казаться, что Разумовский сейчас чувствует то же самое, потому что уже к середине песни он расслабляется окончательно, кружит её по всей комнате, и так лучезарно улыбается, что у девушки перехватывает дыхание. Маше показалось, что вот он — самый идеальный момент для того, чтобы наконец-то признаться в давно зародившихся чувствах, решить, наконец, этот вопрос, и перестать мучатся им обоим, как вдруг Серёжа слегка замедляется, прижимая девушку к себе так крепко, что она начинает чувствоваться его бешенное сердцебиение, и на выдохе тихо шепчет ей на ухо: — Je t'aime, mon ange. Plus que tout.       Парень сбивается на какой-то бессвязный шепот, резко замолкает и отводит взгляд, краснея настолько, что это заметно даже в темноте, но расслышанных слов Ланцовой достаточно, чтобы замереть, подобно статуе, продолжая мёртвой хваткой цепляться за Серёжины плечи, словно, если она сейчас его отпустит, то он растворится в темноте. Для того, чтобы понять, что именно только что сказал Разумовский, не нужно было быть полиглотом.       Серёжа же теперь смотрит на неё огромными глазами, а Маша чувствует, что готова вот-вот провалиться сквозь землю от всего спектра нахлынувших на неё в одно мгновение чувств. Так они и стоят в самом центре комнаты, держась друг за друга, словно за спасательные круги, и не говорят ни слова, пытаясь собраться каждый со своими мыслями. — Так значит ты… — робко, тихим шепотом начинает девушка, но всё-таки сбивается, начиная часто-часто дышать.       В одно мгновение её охватывает какая-то странная, непонятно откуда взявшаяся паника, и Ланцовой никак не удаётся с этим справиться, пока Серёжа, на самом деле замеревший точно так же, как и она несколькими секундами ранее, не касается её щёк своими ладонями, не позволяя отводить взгляд. В легком отблеске свечей не остаётся ничего кроме взволнованного взгляда его синих глаз, и Маша чувствует, что всё-таки провалится окончательно, если сейчас не скажет хотя бы чего-нибудь, но единственное, на что её хватает, бессвязное: — Я тоже… Люблю.       И в этот момент сердце в груди грохочет с такой силой, словно всего в несколько ударов может выбить из лёгких весь воздух, но теперь девушка этого не боится. Теперь она уверена в том, что Серёжа окажется рядом. Что бы ни случилось. Разумовский практически не дышит, замирает на несколько мгновений, словно осознаёт услышанные только что слова, а потом расплывается в глупой, но такой счастливой улыбке. — Mon amour… mon amour… как бы я жил без тебя дальше?       А Маша не может сдержать ответной не менее счастливой улыбки, не может больше молчать, потому что о любви к Сергею Разумовскому хотелось кричать, чтобы весь мир знал, как же она счастлива в этот момент. Вот только весь её мир — прямо перед ней. Смотрит своими невероятными глазами и ласково-ласково улыбается.       Всю царящую в комнате идиллию нарушает негромкий хлопок двери, впуская за собой тонкий луч жёлтого света. Олег вошёл в комнату походкой хозяина, и уверенно прошёл к столику: — Я ненадолго. Мне просто надоело сидеть там в одиночестве, и я решил забрать хотя бы тарелку с клубникой. Не буду вам мешать, — и постарался так же быстро ретироваться, плотно прикрыв за собой дверь. Девушка перевела на Разумовского удивлённый взгляд: — Электричество ведь есть, так? Вы оба всё это подстроили…!       Хотелось рассмеяться, восхищаясь находчивостью этих двух прохвостов, но девушка не успела больше сказать ни слова. Серёжа наконец-то утянул её в сладкий, и такой долгожданный поцелуй.