С башни Вавилона

Pt. 1

Вой сирен проламывает внешние звуки, проникая в сознание так резко, будто мимо Тэхёна кто-то действительно сейчас пронёсся в полицейской машине на скорости ста шестидесяти километров в час. Резкий вдох при пробуждении бьёт в виски болью. Приходится сразу закашляться, так как в лёгкие забивается спёртый дым. Запах сигарет не выветривается, оседая в помещении настолько, что иногда даже без никотина ощущаешь себя обкуренным. Тэхён просыпается, вставая на локти. Он тяжело вздыхает, наблюдая за просыпающимся серым городом в открытое окно. Непрекращающийся вой сирен перекрикивает кто-то из соседей. Судя по звуку разбитого стекла, кто-то решил за испорченное утро отплатить стражам порядка. Вы бы знали, как ненавистен каждый вдох в этом мире: просыпаться в масляном одеяле, обнимая себя за плечи, вдыхая никотиновый туман; в этом пустом хаосе, в давящей громкой тишине обманутых лиц. Тэхён берёт с тумбочки пачку сигарет, вытаскивая одну. Он видит красное мигание на домашнем телефоне, нажимая на решётку, чтобы послушать сообщение на автоответчике.

«Ну, что, Тэхён? Написал что-то вчера? Получилось или нет?»  Намджун на той стороне вздыхает.

«У меня тут завал писем от твоих читателей. Я и половины не разгрёб, но везде одно и то же — где следующие творения, где что-то новое от нашего Великого Винсента? Я пока не ответил, но ты знаешь, что сроки и финансы…»

Тэхён нажимает на решётку, останавливая запись автоответчика. Он поджимает губы, опуская взгляд. Давящая тишина на секунду застывает в воздухе. Сигарета во рту становится мокрой. Тэхён берёт с собой зажигалку, выходя на балкон. Утренний хаос встречает его кровью на серых бетонных стенах, столпившихся вокруг трупа лиц, наигранно удивлённо вытянутых. Шуты в этом мире опять всё снимают на камеру, комментируя матами. Будто такое происходит редко. Стоящая рядом машина, на бампере которой остались брызги крови от столкновения, мигает фарами. Чернь происходящего забивает стоки, сохраняет всю гниль здесь, оставляя кровавые следы так — брызгами на стенах. Словно говорит, мол, помни, что видишь сейчас, постоянно прокручивай в голове и знай, где ты находишься. Смотришь ты с высоты своего успеха в небо или на собственный город — серость одна и та же. Душит в себе. Заставляет задыхаться. — Хуй тут что напишешь, — выдыхает с сигаретным дымом Тэхён, закрывая глаза, откидываясь на бетонную стену, игнорируя усталость.

Pt. 2

Ким Тэхён, более известный как писатель Винсент, вознесенный на пьедестал немыслимой славы, получивший успех за столько творений, уже который год пребывает в застое, перемалывая заработанные на собственных шедеврах деньги на выпивку, забавы, сигареты и секс. Тэхён и сам не понял, как дни стали для него настолько короткими: утро, кофе, вечеринка, секс, утро, кофе, вечеринка… и далее по списку. Снова, снова и снова. В этом дерьмовом положении вдохновение, естественно, толкает только на белиберду. Бумаги в руках исписываются одним недовольством каждодневной рутины. Душащая педантичность творческого духа не позволяет выскользнуть на стол его агента хоть одну написанную за это время строчку. Раньше было легче: он мечтал, он был полон энтузиазма, он хотел вознестись на вершину их города, найти отклик в сердцах горожан и получить аплодисменты своим безумным строкам, гневным и громким. А сейчас что? Тэхён даже не злится. Ему уже ничего не хочется.

«Это Намджун. Я разгрёб письма. Мне жаль, что пришлось им опять давать какую-то надежду на что-то от тебя. Они уже не ждут, они злятся, понимаешь? Это гнев. Он накатывает на тебя волной. Я не хотел напирать в первые годы, но… боже, Тэхён, скажи мне, что у тебя готова хоть одна глава чего-то. Не может быть, чтобы… Ладно-ладно. Я не хочу, чтобы ты опять отключил запись, не дослушав. Разгребая письма, я нашёл приглашение на вечеринку в честь переизбрания мэра. Если что — сходи. Только не балуйся там с кем-то. В скандал утянут, если переспишь с известной личностью».

Долгий гудок.

Pt. 3

Тэхён поправляет пропахший дешёвым одеколоном пиджак, поднимаясь по лестнице белого дома. Дамы в платьях ожидают на ступеньках кавалеров, чтобы те помогли им взобраться на вершину. Слуги мэра в тёмных масках с белыми крестами на лице, наигранно улыбаются ему. И кто придумал так клеймить их? Ким смотрит на часы по пути, просчитывая, сколько он должен будет строить из себя клоуна и говорить с нынешними писателями, делая вид, что в курсе их работ, прежде чем его привлечёт хотя бы одна девушка. Или один парень. Взгляд цепляется у входа за молодого человека в дорогой маджентовой, воздушной рубашке. Он поправляет рукава-фонарики, скрывая тонкую цепь браслета на запястье. Парень стоит к Тэхёну спиной. Он аккуратно разворачивается, поднимая взгляд с лестницы на него, потому что Винсент стоит, не двигаясь. Большие глаза внимательно изучают его. Парень осмеливается на скромную улыбку и лёгкий кивок. — Сообщили бы мне, что Винсент посетит мероприятие — оделся бы получше, — говорит парень. Мелодичный голос проникает сразу в сердце. Тэхён сглатывает, сжимая пальцы в кулак в кармане брюк. Необычная тишина настигает его, отвлекая от атмосферы сегодняшнего маскарада из пестрящихся одеяний и лживых, ласковых слов ради выгоды. Парень перед ним ярко улыбается, заставляя на секунду забыть, каким мрачным был этот мир. — А Вы… — Тэхён намеренно делает паузу. — Чонгук. — Чонгук, — повторяет за ним, пробуя имя на вкус. — Ваше имя звучит изумительно, Чонгук.

Pt. 4

Вой сердца проламывает внешние звуки, проникая в душу ураганом, сметая всё на своём пути, разрушая каждую шаткую башенку из сомнений в общении, выстроенных из-за маскарадных лиц. Тэхён чувствует, как кровь по капиллярам вен течёт быстрее, стоит ему поднять на Чонгука глаза, всматриваясь в его омуты внимательнее. Его будоражит не только очевидно прекрасные черты, но и то, что он говорит, как говорит, как выражает мысли, что предлагает потанцевать, наплевав на принципы и хмурые взгляды от этих напыщенных, нарочно правильных. Тэхёну нравится, что он в этой серой массе такой яркий в мадженте, купающийся в блёстках, неповторимый. Другой. Тэхён смотрит с обожанием. — Перечитывал что-то из Вашего временами, — Чонгук вспоминает про себя. Они двигаются в такт ритмам бьющегося сердца на балконе белого дома, игнорируя речь нового мэра. Чонгук устраивает голову на его плече, облегчённо вздыхая, когда Тэхён выдыхает ему в лоб, мягко целуя в висок. — Какая строка наиболее запомнилась? — Сразу и не вспомнишь, — Чонгук смеётся. — Ты не читал меня, — Тэхён качает головой. — Эй, — парень поднимает взгляд. — Это было давно. Я не видел Ваших новинок в последние годы. Улыбка с лица Тэхёна сразу сползает. Он потерянно смотрит Чонгуку в глаза и сглатывает, когда тот поражённо распахивает очи в ответ. — Но я помню, что среди этих гневных стенаний и страданий каждого героя проскользнуло одно запомнившееся тоном прекрасное, — Чонгук поднимается на цыпочки, обнимая его за шею, шепча в губы, — «люблю». — Распространённое слово. Это не цитата, — Тэхён перечит. — Редкость в Ваших произведениях. — Неправда. — Да? — Чонгук игриво смеётся, касаясь его губ своими на секунду, тут же отстраняясь. — Что там было о любви ещё? Напомните мне. Тэхён принимает эту игру, поддаваясь вперёд, горячо целуя губы Чонгука, съедая каждый его вдох. По груди стекает тепло, поднимая душу Винсента ввысь. На секунду Тэхён испытывает что-то получше тех редких мгновений «счастья», когда он курит и может в трезвом состоянии забыться от происходящего в мире. В Чонгука можно зарыться с головой, опутать себя его конфетным ароматом, настолько погрузиться, что маджента будет рябить перед глазами. Снова, снова и снова.

Pt. 5

— Я придумал кое-что, — шепчет Тэхён. — Сейчас? — Чонгук удивлён. — Да. Ты меня вдохновляешь. — Во время секса? — Почему бы и нет? — Тэхён улыбается. — Хочешь послушать? — Мы прервёмся? — Нет, — Винсент выдыхает. — Эта история начинается с вознесения. Он падал с Вавилонской башни, утаскивая за собой все собранные им пороки, дабы на вершине людские грехи не коснулись ангела, — шепчет Тэхён, проводя пальцам по поясу. Он крепко сжимает ткань рубашки, потянув вверх, чтобы освободить низ от пут ремня. Пальцы касаются тёплой, голой кожи спины. Чонгук выгибается в его руках, запрокидывая голову. — Ветер разбивался об его лицо, облака расступались, словно небеса не удерживали вес собранных у сердца жадности, зависти, — Тэхён целует в шею, — чревоугодия, гнева, — Чонгук стонет, чувствуя губы на ключицах, — гордыни, лени, — дышит в грудь, прямо у сердца. Тэхён выпрямляется, заглядывая в глаза Чонгука, толкая его к стене, шепча прямо в губы, прежде чем поцеловать: — Похоти. Глаза наливаются мёдом. Он выдаёт такой тонкий и высокий звук в перерыве от поцелуя. Тэхён снова целует, напористее, вбивая язык внутрь, проводя кончиком по нёбу. Настолько царапающе, что Чонгук мычит. — Только тень на стенах башни сопровождал его в этом полёте. — Ангел не полетел за ним? — спрашивает Чонгук, сжимая предплечья Кима, прижимаясь пахом к его. — Как думаешь? — Тэхён усмехается. — Нет, — Чонгук качает головой. Он улыбается. — Не в Вашем духе такая романтичность. — Я могу угодить своим читателям, — Винсент обнимает его. — Слащаво получится. — Относительно. Тэхён толкает Чонгука на кровать. Над ними нависает чья-то дорогая картина. Спальня в полутьме, прячется в тени, вздрагивая от гулких звуков музыки на фоне. Винсент чувствует себя взбудораженным, занимаясь непристойностям в белом доме, под свидетельством Фемиды, у ног ангела, предаваясь человеческим глупым желаниям овладеть кем-то и услышать его стенания в агонии удовольствия. — А как он признался в любви ангелу? — спрашивает Чонгук, сжимая его торс бёдрами, обнимая подушку под головой. Выгибается с толчком, выпуская громкий стон эхом отскакивать от стен. Тэхён держится за изголовье кровати, другой рукой касаясь лица Чонгука, поглаживая щеку. — Признание, как в молитвах. Признание высшему существу в чувствах. Его «люблю» было, — наклоняясь с выбивающим стон толчком, — «О, дарованный тобою свет!» Солнцем обвитый, он горит в темноте, словно его коснулась звезда и поцеловало небо при рождении, оставив в тёмных глазах вместо черни целую Вселенную. — «Я очарован его блеском. Как приблизиться к Солнцу, не сумев сгореть? Как коснуться тебя, не осквернив или не предаться огню самому? О, дарованный тобою свет!» Чонгук выдыхает стон, смотря в глаза Тэхёна с улыбкой. — «Мой ангел, прими мои вдохи». Он распахивает глаза, поймав волну оргазма, пропустившего через него всё удовольствие заново. — «И дыши за меня», — говорит Тэхён, толкаясь особенно сильно. — «Прошу». Чонгук стонет, приподнимаясь. Тэхён ловит его губы своими, выдыхая. Он обнимает крепче, сжимая запястья. Поднимает руки Чона над головой, целуя щеки, оставляя россыпь поцелуев от лица до пупка, шепчет икаровы строки, рассказывая свою историю заново. Хотя прекрасно понимает, что Чонгук всё понял с первого раза. Просто хочет услышать, что и Тэхён не забыл, потом не забудет. — Прошу, — вторит Чонгук.

Pt. 6

Чонгук просыпается в постели один, не нащупывая рядом тёплого тела, не целуя плечо вчерашнего любовника, не играя с ним в утренние гляделки, улыбаясь от ушей, играя с солнечными зайчиками на медовой коже его оголённого тела. Разочарованный выдох удаётся громче положенного. Чонгук приподнимается на локти, вглядываясь в пустующую комнату. Он улыбается, заметив разбросанную одежду рядом. Взгляд цепляется за фигуру на балконе. Тэхён стоит в одних брюках, наблюдая за матерящимся на него новым мэром внизу, выкуривая дорогие сигареты Чонгука, поднимая брови на громком крике: — Что ты делаешь в комнате моего сына?!

Чонгук — сын мэра? Ох, чёрт!

— Он сюда не поднимется. Не волнуйтесь, — Чонгук целует его в плечо. — Давайте продолжим Вашу историю. — Ещё раз заняться сексом, зная, что ты — сын мэра? — Вас это не будоражит? Тэхён усмехается. Он восхищённо смотрит на улыбающегося Чонгука. Вой души проламывает стену уныния, возвращая с земли на небо, словно опять вдохновение накатывает волнами, заставляя мокнуть сухие пески. Глаза на мокром месте от предвкушения появляющихся в голове слов. Впервые за эти годы в горле раздирается крик выдоха от облегчения, когда сердце раскрывается как бутон цветка в зелёную весну. Он пишет что-то больше, чем олицетворение грехов на листке, вырисовывая в первую очередь отпечатавшийся на всю жизнь образ его личного ангела, толкнувшего с Вавилонской башни и полетевшего за ним в пропасть людского порока. — Однажды он просыпается и видит, что в мире что-то произошло с рассветом. Бог уронил краски, разбрызгав их по зданиям, по небу, по лесам, по океану. В попытке вывернуть картину верх тормашками, чтобы вернуть кляксы, он перевернул мир. — Нелепый из него художник, — цокает языком Чонгук, тарабаня пальцами по груди Тэхёна. — Зато весёлый, — шепчет мужчина, поглаживая парня по голове. — Представь, что люди могли увидеть на небе красного кита, охраняющего золотые тучи, пускающие дожди из драгоценностей. Утро во время рассвета раскрашивается в зелёный, а солнце светит голубым. Ночь становится темнее, из-за того, что люди зажигают огоньки на восковых свечах, оставляя у окна. С неба наблюдает за голубыми звёздами человек, считая, что где-то там блуждают созвездия. — Это могут быть фонари влюблённых. — Да, — Тэхён улыбается, — парад сердец. — И что ещё? — у Чонгука блестят глаза. — Как в сказке перевёрнутый мир содрогается от гроз и бедствий. Согнанные китом золотые тучи летят к огонькам, опускаясь на землю туманом, после обратно поднимая капли драгоценностей. Это происходит как патема наоборот, когда каждая брошенная вещь летит вверх, будто гравитация теперь притягивает всё к земле, а недопустимое и высокое — это та ниша, где находится земля. Но летит всё в неизвестное пространство на небе, где может среди облаков плавать кит, сидеть человек и смотреть на звёзды, — Тэхён закрывает глаза. — Небо на дне и пропасть в небесах. Сердце дёргается от созданной картины в голове. — Почему? — Чонгук хлопает глазами. — В чём смысл этого мира? Тэхён задумывается всего на секунду, потому что истина его вдохновения лежит на поверхности, притягивается обратной гравитацией к нему, не улетучиваясь как раньше. Мужчина смотрит Чонгуку в глаза, наклоняется к нему, шепча в губы перед жарким поцелуем: — Тогда человек не упадёт, а вознесётся с вершины Вавилонской башни. И ангел полетит за ним. Мы бы могли изменить этот мир. И быть вместе без крестов на лицах. Тэхёну сложно сказать это прямо. А Чонгук… Чонгук не понимает метафоры.

Pt. 7

Это начинается здесь, в сером городе, наполненном беззаконием, выстрелами среди бела дня и маскарадом лиц на улицах. В мире, который погряз в грязи собственных поступков. Обманутая Вселенная, пускающая страдания на репит, даже не подозревая об этом.

«Это Намджун. Тэхён, я видел статьи в СМИ, где тебя кое с кем заметили, и мне… мне не хочется это говорить, но тебе не стоит связываться с этим парнем. Слышишь меня? Перезвони мне. И да… новое произведение классное, но… ты знаешь, что мы не должны…».

Мы о счастье писать не должны. Мы о вознесении писать не должны. Утопай во лжи, захлёбывайся в слезах, плыви в боли, желая спастись в лицемерных обещаниях гниющего города, который стремится к высотам, являясь дном на собственном небе.

Надежды нет.

— Чонгук, — Тэхён нервно теребит рукава рубашки, выдыхая сигаретный дым в таксофонной будке, прокашливаясь, — я хочу увидеть тебя. — «Тэхён!» — радостно отзывается парень. — «Боже! Куда ты пропал? Всю неделю ни звонил, ни писал! Я… Да. Где именно?» — Я приеду к тебе? Только скажи — сразу примчусь, — голос дрожит. — «Вау», — Чонгук удивлённо гудит. — «Случилось что-то?» — Хочу поделиться с тобой написанным. Тебе одному. Первыми за эти годы строками, — Тэхён сжимает в пальцах телефонную трубку. — «О боже! Ты написал книгу? Только не говори, что поэтому не выходил на связь целую неделю!» — Чонгук на том конце кричит. Тэхён представляет в голове, как он сейчас встрепенулся так, что волосы на голове дыбом встали, превращая Чонгука в нахохлившегося воробушка. Он представляет, как тот в маджентовой футболке несётся по квартире, собирая наспех вещи, чтобы быстрее одеться к назначенному свиданию. — Моя муза… «Это тебе», — проносится в мыслях. — «Я? Твоя муза?» — уточняет Чонгук. — «Тэхён, так… где? Куда мне подойти?». Тэхён дрожащим голосом называет адрес. В руках только пачка сигарет и бумаги, закреплённые между собой верёвочкой, исписанные абзацами о красных плавающих в небе китах, падающих Вавилонских башнях и унылом городе на дне неба, о перевёрнутом, но счастливом мире их собственной реальности. О чуде, что показал ему Чонгук, явившись в его жизнь в красках мадженты, исписав изнутри на рёбрах собственные слова о любви.

Или выжигая там признание.

Чонгук бежит в его сторону. Он машет рукой, громко выкрикивая его имя. Такой счастливый на унылых улицах, что сразу виден среди лиц в масках с крестами. Улыбающийся, прекрасный в своей радости, прыгающий от чего-то, будто на крыльях подлетает к нему. Его ангел, пропустивший через себя грехи мира, но не поддавшийся пороку. «О, дарованный тобою свет!». — Тэхён! Лицо Чонгука искажается в ужасе. Он останавливает бег, закрывая рот ладонью. «Мой ангел, прими мои вдохи И дыши за меня». Тэхён поворачивает голову, заметив человека в чёрной маске с крестом на лице, приставляющего к его лбу пистолет. «Прошу».

Выстрел.

Epilogue

Вой сирен проламывает утреннюю тишину, пуская свежий запах крови по улице, окрашивая холодные, серые бетонные стены, бумаги, упавшие на лужу, теряющие из-за мокроты исписанные чёрной пастой строки долгого признания в любви тому, кто позволил писателю открыть глаза. И вдохнуть. — Неплохо, — Намджун удивлённо моргает, дочитав последнюю строку. — Трагично. Хорошо. Но стоит поменять имя парня, потому что Чонгуком зовут сына мэра, а там проблемы начнутся с прессой. Но редакция сама исправит. Я это так… мелочи, — и улыбается, отправляя сообщение по телефону на автоответчик Тэхёна.