Липтон со вкусом сигарет

Когда-то я услышал от кого-то или где-то прочитал, что лучшая и самая хорошая книга — это книга о жизни. Возможно, я когда-нибудь напишу книгу о нём. Я бы хотел этого, во всяком случае.

      Терпеть не мог запах сигарет. В первый раз когда я переступил порог его квартиры, расположенной на четвертом этаже уже довольно старого дома, нос почти в прямом смысле свело от этой дымчатой едкой отравы, которая, казалось, впиталась во всё что можно. Её я учуял ещё на лестничной площадке перед тем, как зайти. На мой стук послышалось глухое «Дверь открыта».       Хозяин дома меня встретил без особых церемоний: вышел в маленький коридорчик, соединяющий прихожую и кухню, по всей видимости, из ванной в одних черных боксерах, высушивая волосы полотенцем. Все в группе уже обратили внимание на то, что редко появляющийся на парах студент любит эксперименты с внешностью, особенно с волосами. В тот день я первый, кто увидел его с новым цветом — рыжим, почти мандариновым. -Проходи. Ким Тэхён, верно? — Да. — Зам старосты, вроде? — Да. — Не пустослов, — «Кто вообще в двадцать первом веке говорит «пустослов» — подумал я. — Проходи, чувствуй себя как дома. - При всём, пусть и небольшом, уважении, но я никогда не смог бы почувствовать себя в этом месте как дома, — проговорил тихо, себе под нос я. — Кофе, чай, сигареты? — он развернулся и двинулся в кухню. Я проследовал за ним, с горечью понимая, что в чистых носках пошел по грязному полу. Лучше бы остался в кроссовках. Квартирка маленькая, шумная, облезлые обои. Запах усиливался с каждым вдохом и чувствовался на языке. Послышался гудок поезда.       На кухне Юнги открыл навесные шкафчики, где банки с кофе, коробки с чаем, пачки сигарет — всё было свалено в одну груду. Я поморщился — такого срача я в жизни ещё не видел. — Кофе, пожалуйста.       Пока кипятился чайник, я подошел к открытому окну, выходящему на железнодорожные пути. Вид вагонов, путей, проводов почему-то казался мне невероятно красивым. Пожалуй, это было первое приятное впечатление при моем недолгом пребывании в этом месте.       Юнги неслышно подошел сзади, дыша мне в шею. Он тоже посмотрел в окно через моё плечо. — Знаю. Ты думаешь о том, что это единственный плюс во всем этом… Говне. — Я резко обернулся, удивленный его точным попаданием, и сделал шаг в сторону. — Согласен. — Он вздохнул. — Это единственная причина, по которой я отсюда ещё не сбежал. Но однажды я обязательно это сделаю. Растворимый или заварной?       Он будет часто это говорить.

***

      Он коллекционировал пустые, им же использованные, зажигалки. — Ну ты хотя бы попробуй.       Сколько я знал историй с не самым хорошим повествованием и концом, которые начинались как раз со слов «Хотя бы попробуй». Потому и не хотел даже один раз попробовать. Но он смотрел на меня выжидающе, как-то… требовательно. Как мать смотрит на капризного ребёнка.       Рука сама потянулась за самокруткой и сама поднесла её ко рту. Щёлкнула зажигалка нежно зеленого цвета с изображением медведя с розовым шариком. Я втянул в себя воздух и тут же выпустил: спокойно, уверенно, словно всегда так делал. Язык же будто погрузили в соус с самыми острыми приправами, нос неприятно защекотало.       Я схватил стоящий на столе липтон со вкусом арбуза и мяты и жадно припал губами к горлышку. Хуже напитка я не пробовал. Я словно глотнул дым, впрочем, почти так оно и было. Отплевываясь, я уже хотел послать Юнги с его экспериментами далеко и навсегда, но замер. Как обухом ударило от того зрелища, которое открылось моим глазам за не до конца рассеявшимся тяжелым дымом. Юнги смеялся. Нет, не смеялся, а ржал, громко, держась руками за живот, и почти валялся на полу. На секунду остановившись, он, увидев моё выражение лица, захохотал с новой силой. После он говорил, что я был похож на «обкуренную сову». Что было не далеко от истины.       В тот вечер я впервые услышал его смех. Нелюдимый в университете, с нечитаемым выражением лица, сейчас он был совсем другим. И в тот же вечер я пообещал себе, что пусть я обкурюсь всеми сигаретами на свете, но буду вызывать улыбку на его лице. Буду причиной его веселья, смеха. Потому что он был слишком красив. Он был живым. Благодаря мне.       Послевкусие от липтона со вкусом сигарет долго не проходило.       В нашу шестую нашу встречу мы переспали. Случилась она через два месяца после моего первого визита — Юнги многие работы не сдавал вовремя, приходилось силком усаживать его за шаткий стол, а после сидеть рядом, занимаясь своими делами, краем глаза следя за ноющим, как ребенок, непоседой.       Мне надо было лишь занести ему пару тетрадей по причине его болезни — этот неандерталец решил в кои то веки побегать под дождем. Но мне предложили какой-то невероятно вкусный ягодный чай, а потому я не смог отказать.       То же, что и с сигаретами — я не думал, что когда-нибудь займусь любовью. Да, в тот вечер мы любили друг друга, став друзьями, партнерами, любовниками и возлюбленными. Я был у него далеко не первый, но не чувствовал ни неловкости, ни смущения — Юнги не давал мне даже секунды помыслить о том, что я мог сделать что-то не то. Лязг рельс заглушал стоны.       Потом он снова курил. Стоя нагой у окна, озаренный приглушенным теплым светом уличных фонарей, он смотрел куда-то вдаль, туда, где исчезали уходящие поезда. Возможно, он думал о том что там, за горизонтом. Я же думал о том, что хотел бы чтобы эта пропахшая сигаретами квартирка, такая старая, с картонными стенами, стала моим домом не только на одну ночь.        Курил он не долго. Даже до середины не дошел — выбросил сигарету в окно и кошкой нырнул ко мне под одеяло. Его кожа успела остудиться, поэтому, когда он прижал меня спиной к своей груди, по всему телу побежали мурашки. И тогда я прошептал «Хочу ещё». И мы любили друг друга всю ночь, чтобы наутро снова стать не более чем просто одногруппниками: он прогульщик, я — зам старосты, выполняющий грязную работу, такую, как отлов и натаскивание по предметам и экзаменам таких прогульщиков как Юнги.       Я терпеть не мог запах сигарет. Но жадно втягивал его, припав губами к холодным белым рукам с синими выпирающими венами. Юнги же прижимался щекой к моей макушке. И плакал. Беззвучно, в душе. Но так громко, что у меня разрывалось сердце и закладывало уши.       А потом он пропал. Резко, даже не написав сообщение. Телефон раздражающе твердил в сотый раз «Абонент вне зоны действия сети». На стук в старую дверь квартиры никто не отвечал. Через месяц его исключили за неявки на пары и экзамены, а на его место тут же пришел другой студент. Так тихо, незаметно, без лишней шумихи, словно постоянно меняющего цвет волос Мин Юнги никогда и не было ни в жизни университета, ни в моей жизни.       Со временем дым от сигарет стал восприниматься как дым от костра. Огонь я любил, любил смотреть на то, как он съедает всё на своем пути.       Мы не стали друзьями. Я не знал кем мы были друг другу. Да и не хотел задумываться об этом. Никто из нас не говорил об этом вслух, нас устраивал такой расклад. Но когда он тихо исчез, я не почувствовал ничего, кроме пустоты, разъедающей мою душу. Словно кислота, она проделывала дыры в ней. Впервые моё моральное состояние подверглось столь колоссальным переменам. Отразились изменения и внешне — круги под глазами, постоянная усталость, отсутствие аппетита и нарушение мозговой деятельности. Меня сняли с должности заместителя. Теперь время, которое я раньше тратил на свои обязанности, без остатков уходило на бесцельные прогулки по городу с абсолютно пустой головой и душой. И лишь маленькая искорка «А вдруг я свернул за угол и его вижу?» ещё как-то помогала мне понять жив я или нет.       Через год я вспоминал о нём, только чиркнув зажигалкой и поднеся к губам сигарету. В такие моменты я фантомно ощущал его прикосновения, слышал его голос. Искорка надежды погасла, оставив после себя полупрозрачную струйку дыма.

***

      Мы встретились спустя два года после его пропажи.       Моя первая мысль была «Почему этот бездомный мне машет?».       Юнги не бросил курить. И начал пить. Мы сидели в кафе, друг напротив друга, и (корю себя до сих пор за те мысли и чувства) мне было стыдно находиться рядом с ним. — Что ж, — я не знал как начать беседу, — как жизнь?       В груди сжималось, до невыносимой боли сердце. Я не мог поверить в то, что он передо мной: сидит, смотрит в окно, избегая мой взгляд. За то время, пока мы не виделись, я уже закончил университет, устроился на работу машинистом в метро, планируя идти учиться дальше, как заработаю достаточно денег. — Как видишь, ещё не сдох. — Он криво улыбнулся и наконец посмотрел мне в глаза. Он был рад видеть меня, понятно было без слов. Из-за понимания этого боль в моём сердце стала настолько сильной, что я невольно положил на грудь ладонь и сжал футболку. — Обещай что больше не уйдешь. — Обещаю. — На липтоне обещай. — Клянусь на липтоне, что никогда тебя не оставлю. Я буду рядом.

***

Послесловие

      Через несколько месяцев мы узнаем, что у него рак легких. Мне придётся отдать все сбережения на его лечение, потому что невидимая тонкая нить, крепкая как морской канат, привяжет меня к нему. И я не хотел чтобы она разорвалась. Я его любил. Мягко, ненавязчиво, проявляя свои чувства действиями и лишь иногда, когда было невыносимо молчать говорил о них. В ответ неизменно была лишь мягкая улыбка и тёплые объятия. — Дай мне наконец умереть, больше не хочу слышать о том, что это всё сигареты. Нытик. — Знаю. — Купишь мне липтон? Зелёный. А не эту пакость с арбузом и мятой. — Хорошо. Отдыхай.       Юнги никогда не умел держать свои обещания. Не сдержал он и это…

Я так и не понял кем был для него. Юнги никогда не говорил о своих чувствах, если они вообще существовали. Действия его нельзя было назвать доказательствами их присутствия. Сейчас, вспоминая, склоняюсь к варианту, что я был для него удобным человеком, совмещающем в себе несколько необходимых функций. Но эти размышления резко обрываются вспышкой-воспоминанием о том, как я просыпался от тихого шепелявого голоса над ухом «Пора вставать, соня. Я тебе кофе сделал». Мне не удастся узнать правду, но я и не хотел и не хочу её знать. Он был рядом, и этого было достаточно.