Ночь в Погорени

Ежедневно в восемь часов Змей выходил из дома, смотрел, какая погода, проходил по лабиринту улиц и попадал на длинную серую улицу, в конце которой громыхала фабрика, за ней находилась его контора. На одной из улиц располагался ночной ресторан. Случалось, что оттуда выходили припозднившиеся посетители. Иногда шубка из норки или соболя даже касалась его одежды, он вдыхал аромат духов, замечал ухоженные ручки. Тогда в его душу закрадывалось робкое желание, которое все больше усиливалось; поздний инстинкт заявлял о себе – несколько пружинящих движений оживляли смирение поношенной рубашки , – и под уже слегка обтрепанной шляпой проносилось мерцание, обволакивая, словно туман, привычный распорядок: десять страниц бухгалтерских счетов, завтрак, сверка копий, подсчеты, конец рабочего дня; оно окутывало, манило, манило, пока наконец понятия: мир, большая жизнь, приключения, наслаждение – не стали ассоциироваться с таинственным проемом двери ночного ресторана и не начали с каждым днем все больше возбуждать и соблазнять его. Так и получилось, что на следующий день, после того как Змей временно заступил в должность кассира, утром он увидел тонкую щиколотку, показавшуюся из-под котикового манто в тот момент, когда женщина скользнула в автомобиль; в нем родилось чувство равнозначности двух понятий: порядок-долг и приключение-грех, какое бывает только раз в жизни и длится всего минуту; под его влиянием любая мелочь может внезапно стать весомой и решающей. Часом позже Змеем была украдена крупная сумма и снят номер в самом фешенебельном отеле. Он не думал о преступлении и был спокоен. Когда он вошел с только что купленными вещами в свой номер и принял ванну, то удивился отсутствию ожидаемого. Почти равнодушно он подумал: «У меня пять миллионов, я мог бы каждый день жить в таких отелях». Он пошел в кабак. Распивая вино он думал о том, что теперь может купить все, о чем так мечтал, у него в голове пронеслась мысль: «Я мог бы каждый день пить это вино, потому что у меня пять миллионов». Он заметил, что жизнь, приключения, большой мир, – все, что раньше представлялось ему таким манящим, существует по законам его прежней жизни. Светились перламутровые плечи; девушки демонстрировали свои сияющие тела. На руках персикового цвета поблескивали камни. Он смотрел на все это и думал: «Я могу получить любую из них, потому что у меня есть пять миллионов». Но зря ждал он того волнения в крови, которое так часто испытывал раньше перед входом в ночной ресторан, когда из-под одежды высовывалась женская ножка. Ведь теперь он знал, что может иметь все. Пять миллионов. Он мог быть здесь сегодня, завтра и послезавтра, так часто, как ему этого захочется… И всегда было бы одно и то же… Тут он осознал, что жизнь наверху так же скучна, как и внизу; что он просто вошел в другую комнату. Что отсюда он может пойти в еще одну комнату. И так далее. Но никогда не попадет в единственно нужную комнату. Он вдруг осознал, что мечта – самое прекрасное в жизни. Его почти пронзило подозрение о большой трагичности происходящего и об очаровании конечных истин; скрытая сущность жизни стала яснее, на него снизошло прозрение. Действительность сделалась призрачной. Радостно выкристаллизовалось решение. Он бросил чемодан с деньгами на берегу шумного Дуная. Им было принято решение окончить свою жизнь. Змей полз по мосту прямо на Волка. Он полз быстро, но как-то неуверенно. Волк заметил его тогда, когда они оказались рядом. Он увидел овальное лицо с большими бровями и узко поставленными глазами. Это лицо походило на маску. В тусклом свете фонаря оно казалось безжизненным. Волк невольно насторожился. Змей прошмыгнул, что едва не задел его. Волк протянул руку и схватил его за загривок. Он крепко держал незнакомца. — Куда ты? — спросил он. Пленник смотрел на него в упор. — Отпустил! — огрызнулся Змей. Волк молчал. Он не ослаблял хвата. — Ты не понял?! —Змей начинал раздражаться, но таинственная маска всё так же осталась на его лице. Волку казалось, что он словно не видит его. Он смотрел в пустоту ночи. Просто что-то помешало ему, и он повторял одно и то же: — Пусти! Он сразу понял, что прохожий трезв как стеклышко. Он слегка разжал пальцы. Змей даже не заметил этого, хотя мог бы уже вырваться. Волк немного подождал. — Куда же вы? Ночью, один, в Погорени? — спокойно спросил он отпуская его. Чешуйчатый молчал. Раз остановившись, он, казалось, уже не мог идти дальше. Волк прислонился к парапету моста. Он ощутил сырой камень. — Не туда ли? — Он указал вниз, где, беспокойно тек Дунай, набегая на тени моста. Мистер Змей не ответил. — Слишком рано, — проговорил Волк. — Слишком рано, да и слишком холодно. Октябрь. Он достал пачку сигарет. Слегка наклонившись, он прикрыл ладонями пламя от ветра с реки. — Дай и мне, — бесцветным голосом произнес. Волк выпрямился и показал пачку. — Super Filter. Сербские. Это курят солдаты. Думаю, вы их не пробовали. Змей покачал головой и взял сигарету. Он сделал несколько глубоких затяжек. Волк бросил спичку через парапет моста. Эта падающая звездочка пролетела сквозь тьму и погасла, достигнув воды. Внезапно Волк почувствовал, как сильно он устал. Весь день напролет он играл в карты с Акулой и, придя домой, не мог заснуть. Тогда он вышел на улицу выпить. И теперь, в сырости ночи он чувствовал неодолимую усталость. Волк посмотрел на Змея. Почему он его остановил? С ним что-то стряслось, это было ясно. Но ему-то какое дело? Мало ли он встречал людей, с которыми что-то случалось, особенно ночью. Сейчас ему наплевать, он хотел лишь одного — спать. — Идите домой, — сказал Волк — Что вы здесь делаете? Он поправил воротник, намереваясь уйти. Змей смотрел на него пустыми глазами. — Пойдемте куда-нибудь, выпьем рюмку водки, — сказал он. Так проще всего — расплатиться и уйти, а там пусть сам позаботится о себе. — Устал? — спросил Волк. — Наверно. — Настолько, что не можешь спать? Он кивнул. — Бывает. Пойдемте. После этих слов Змей прыгнул через парапет. Через долю секунды Волк метнулся за змеем в черные воды Дуная. Послышались всплески воды. Ничего больше Волк уже не слышал. На следующее утро их выловили из реки, лицо Змея сохраняло едва заметное выражение сарказма, превосходства и меланхоличной иронии, которое обычно бывает на посмертных масках великих людей. Морда Волка сохранила невозмутимое выражение, а его нос так и остался холодным. Чемодан с деньгами не был найден.