Гавань

Однажды ему разбили сердце. Малис встретил своего соулмейта довольно рано: в пятнадцать у него проявилась связь, и они тут же связались друг с другом, быстро нашли общий язык, переписывались много и часто. В общем, Малис был в восторге, и сердечко его трепетало, когда через три недели они договорились о встрече. Он был уже влюблен в того человека, которого еще даже не знает, потому летел на всех парах, полный восторга, надежд и радости. Конечно, он растерялся немного, увидев звезду баскетбольного клуба (то, что они одногодки и учатся в одной школе уже было известно) — красавец, девчонки вешаются, типичная история, но как-то это не в его вкусе. Ему не нравятся слишком высокие, привлекающие слишком много внимания… Но это все казалось мелочами. Судят же не по внешности, да? Он обещал себе постараться и узнать человека получше, прежде чем делать какие-то поверхностные выводы. Карен же как-то стушевался, посмотрел сверху вниз, почесал шею и выдал: - Ты пойми меня правильно, ты вполне себе ничего, но ты обычный. А я звезда, понимаешь, мне нужно что-то покруче. В тот вечер Малиса словно ударили обухом по голове. В общем-то, он был готов на неторопливое общение, готов был на дружбу. «Родственная душа» - это же не всегда про любовь, это человек, близкий тебе по духу, который всегда поймет тебя и поддержит. Тот, с кем ты не будешь одинок. Он был скромным и робким подростком, маленьким, стеснительным, не нарастившим панцирь, и едва сдерживавшимся, чтоб не заплакать. Пролепетав скомканное извинение его недосоулмейт развернулся и пошел своей дорогой, оставив Малиса в полном одиночестве. Он не смог выдавить ни слова, он не мог сдвинуться с места. Все силы уходили на то, чтоб не рухнуть и не разреветься от обиды. Ему было больно, горько и обидно. Его бросили и предали просто потому что он обычный. Было так горько, что Малис пережевывал свой ужин, не понимая, то ли он со слезами, то ли со стеклом. Не хотел ни с кем делиться своим позором, но весь крах был написан на его лице, так что пары наводящих вопросов хватило, чтоб он расплакался в объятьях матери, вывалив на нее все и сразу. - Он еще глупый подросток, - утешала мама, заботливо гладя сына по темным волосам, - вот увидишь, он еще сам за тобой бегать будет. Просто он не осознал еще, насколько ты замечательный, и что никого лучше тебя в его жизни не будет. Малис согласно кивал, не будучи уверенным, что Карен еще будет за ним бегать, но прислушавшись к совету не ставить жирный крест из-за одной неудачи. Не зря говорят, что спортсмены тупенькие (но это не точно), Малису нужно быть умнее и дать ему времени. Не лезть, не надоедать, не устраивать истерик. Через пару дней он совсем отошел, по крайней мере хотелось в это верить, и начал, вернее продолжил, свою обычную школьную жизнь, лишь немного разнообразив ее визитами на стадион и просмотром рейтинговых таблиц спортклубов. Малис просто жил своей жизнью. Но Малис все еще ждал. В восемнадцать Малис зло поджимал губы, когда в новостях в очередной раз мусолили громкую свадьбу восходящей звезды спорта и какой-то модели. Наверно, все-таки не стоило тихариться и нужно было что-то делать, но тогда Малис этого не умел. О, никто представить не может, сколько выдержки и смелости ему понадобилось, чтоб просто прийти на то недосвидание (да, он этого очень хотел, но еще это невозможно смущало). Ему это не нравилось, но он был таким: боялся взглядов незнакомцев, тихонько мямлил себе под нос «здравствуйте», его потряхивало у доски, и он никогда не мог выбрать момент, чтоб вклиниться в разговор, потому так и оставался постоянно где-то в стороне. Вероятно, Карен ему нужен был, чтоб вытаскивать его в общество, а Малис бы наоборот стал для него тихой гаванью. Не сложилось. Малис решил, что нужно как-то себя воспитывать. Нет, вовсе не нужно делать из себя другого человека, не нужно взращивать «звезду», чтоб стать необычным для Карена, не нужно делать то, чего не хотелось бы. Просто нужно стать смелее, нужно вывести себя в общество: перестать шепелявить себе под нос, заводить знакомства, научиться отвечать другим людям, найти друзей, наконец. Это все во благо ему же самому. Возможно, соулмейт мог бы компенсировать ему весь недостаток общения от его скромного характера, но этого предначертанного судьбой спасителя нет, нужно выкручиваться самостоятельно. В противном случае Малис имеет все шансы остаться в полном одиночестве, ведь под лежачий камень вода не течет, и в мире нет кучки рыцарей, готовых добиваться внимания серой мыши, дабы разнообразить его жизнь. Просто не было, но поступив в универ, Малис представился громко и четко, хотя и вспотел весь, одногруппники заговорили с ним первыми, но он мысленно давал себе пинка каждый раз, когда понимал, что отходит на задний план. В конце концов, когда начались выборы старосты, Малис глубоко вздохнул и поднял руку. Выбрали его единогласно, потому что больше таких дебилов нет. Со старосты просят дохрена, а месячной оплаты хватит только на три пачки сока. Но ему-то это не ради денег. В помощники ему вызвался Адам, с которым они довольно быстро сработались и подружились. Дебильные запросы из деканата они материли почти синхронно. Карен, кстати, через полгода развелся. Малис неприлично громко смеялся и убеждал себя, что он вовсе не надеется, что теперь этот засранец вкусил говнеца и понял, что обычный — это не так уж и плохо. Нет, нет, Малис определенно этого не хотел. Почему он вдруг припомнил все это сейчас? Наверно, потому что одна рука Адама гладила его плечо, а вторая крепко сдавливала талию. Его губы оставляли следы на шее, немного мокрые, неосторожные. - Не позволяй мне делать, что вздумается, иначе я могу перейти черту, - говорит Адам, кусая чужое ухо. Не шепчет, не томно выдыхает, а говорит прямо и открыто, продолжая шарить руками по чужому телу. Внутри Малиса борются два выбора, и одна чаша весов начинает конкретно так перевешивать. Они знакомы четыре года, и Малис не хотел бы портить ту классную дружбу каким-то разовым перепихом, да и соулмейт у него есть. Хреновенький, конечно, но есть, может, опомнится однажды и приползет в объятия Малиса. На этом аргументы в пользу варианта «прекратить все это» заканчивались. С другой стороны, говорят же «сексом дружбу не испортить» (Малис в это не верит), да и какая тут дружба, если его хотят? Для Малиса это, возможно, вообще единственный шанс в жизни узнать, что такое секс. Он, честно, думал уже об этом, но девушки не вызывали в нем никакой реакции, а отклик на парней был какой-то слабенький. То есть если представить себя в руках эфемерного нечто, то было даже неплохо, но всматриваясь в лица, Малис понимал, что нет, он не может. Чего уж говорить о попытках познакомиться с кем-то в клубе… доверить свое чистое и невинное тело какому-то незнакомцу? Нет-нет-нет, а если у него какой-нибудь сифилис? А если он извращенец? А если не мылся неделю? Фу, какая мерзость. Конечно, он и Адама никогда, как сексуальный объект не рассматривал, но он не был противен, а его прикосновения даже заводили. Он старался быть осторожен, но резкие касания выдавали все нетерпение, и у Малиса свербило желание, вертелась просьба на языке не сдерживаться, быть грубее, целовать напористее и сжимать крепче. Малису, правда, очень хотелось, и он понял это даже с неким удивлением и приятной дрожью, тугим комком внизу живота и пересохшими губами. Такого может не повториться. - А если я не против? - свой голос не узнать, он не хриплый, не сдавленный, от его слов так и разит соблазнительным желанием, он будто бы просит «давай же, сделай это со мной». Малису на миг даже становится от себя противно — им, как бестолковым животным в период размножения, движет лишь желание потрахаться. Но он же никого не принуждает, это же обоюдное желание, так чего плохого? Адам накрывает его губы, и Малис вспоминает, что не умеет целоваться. Позорище, боже мой. Но, кажется, Адам не обращает на это внимания, он сам ведет, позволяя расслабиться в своих руках, поддаться течению и следовать за чужими движениями. Такое положение дел Малиса вполне устраивает, ему очень даже нравится это нетерпеливое чужое желание обладать им. Он даже не задумывается о том, как давно Адам чистил зубы. Малис плавится, как масло, его уносит от собственнических прикосновений сильных рук. Раньше даже не думалось, что ему такое понравится, но тепло чужих ладоней, шероховатость пальцев, неосторожные царапины от ногтей… Адам стаскивает с него футболку, припадает губами к ключице, и с губ Малиса срывается судорожный вздох, глаза закрываются, а пальцы цепляют ткань чужой одежды. Совсем не хочется быть бревном, потому Малис тоже поднимает вверх края чужой футболки, хотя это неудобно, отрывает от основного действия, и справиться так ловко у него не получается. Ну да, у Адама поди опыт побольше в раздевании чужих тел. Но результат Малису вполне по вкусу. Лишняя преграда исчезла, можно потрогать чужое тело без мешающего куска ткани — суй руки куда вздумается. Можно потрогать ребра, ключицы, мазануть по плечам, схватиться за лопатки… Малис пробует губами чужую кожу осторожно, запах приятный, вкус солоноватый. Его касания куда невесомей, неопытней, но Малис старается казаться уверенным. Его пальцы пересчитывают чужие позвонки, пока преградой не становится ремень, и думает, что очень даже не против потискать чужую задницу. Губы Адама ласкают грудь, зубами он захватывает сосок, добавляя приятной остроты, а рукой спускается к ягодицам. Ему это сделать проще, Малис в домашних шортах и на нем нет никакого ремня. Но Адам их снимать не торопится, наоборот, пропускает и подбирается уже по бедру снизу, задирая штанину вверх, и царапает под ягодицей. Кажется, воздух в легких горит. Так нетерпеливо, возбуждающе и щекотно. Малис пытается свести ноги, чтоб как-то себя притормозить, но Адам пресекает его попытки, все-таки избавляя от шорт и белья, и тут же устраивается между коленками, исключая любую возможность закрыться. Малис честно старается отвечать: он тоже касается, изучает чужое тело, целует; но когда ладонь Адама накрывает его член, остается только жалко пискнуть, вцепиться в его плечо и закусить собственный палец, чтоб хоть как-то себя отрезвить и не скулить. У Адама от такого зрелища глаза темнеют окончательно, он кидается к своему ремню, расстегивая лишь с четвертого раза, прижимается горячим (о черт, какой он горячий!) членом между бедер, но все еще помнит про здравый смысл. - У тебя есть смазка, презервативы? - хрипло спрашивает парень, крепко сжимая чужое бедро, чтоб сильно не ерзал. - Откуда? - со смешком уточняет Малис и все-таки трется промежностью об Адама. Приходится немного потянуться и выцепить крем для рук со спинки кровати, чтоб протянуть любовнику с извиняющимся выражением лица. Ну, не подготовился, как-то не ожидал, что его сегодня трахать будут. Адам ничего не уточняет, выдавливает крем на руку (тоже не с первого раза, тюбик не целый, простите) и размазывает Малису между ног, проникая внутрь сразу двумя пальцами. Вообще не так, как когда делаешь это сам. Чужие руки не такие предсказуемые, не так подстраиваются анатомически. Адам не знает сразу куда надавить, но Малис словно чувствует его желание сделать все правильно, найти, как нужно, понять, как доставить удовольствие партнеру. Хочется уже поскорее, но Малису стыдно признаться. Его тело так легко откликается и подчиняется, что это кажется неправильным. Он же девственник, разве они не должны быть жеманными стесняшками? Вести себя так неправильно, делать это не по любви неправильно, но справиться со своим желанием не получается. Он какой-то распутный девственник, хотя еще недавно был готов к тому, что проживет всю жизнь без подобного опыта. Член входит не так просто, Малис честно старается расслабиться и глубоко дышать, но головка входит не сразу, стенки обхватывают ее слишком плотно, и кажется, что еще чуть-чуть и все-таки порвется. Но дальше становится легче. Адам дает немного времени привыкнуть к этому чувству наполненности, капелька с его подбородка падает на Малиса, и он поднимает глаза, чтоб столкнуться с бездонной бездной. Должно быть, Адаму сейчас чертовски тяжело сдерживаться, но Малис никак не может расслабиться сильнее. Должно быть, дальше просто некуда, это его лимит, и ожидание тогда будет длиться вечность. Он не готов, но неуверенно кивает, глядя в чужие глаза. Зачем терпел — непонятно. Движение — это жизнь, и стоит Адаму войти до конца, и становится как-то… нормально. Насколько вообще состояние может быть нормальным, когда внутри тебя член. Малис нетерпеливо ерзает бедрами, поглаживая чужие плечи, будто успокаивая, хотя вроде должно быть наоборот, на что Адам просто падает на него, стискивает в объятиях и срывается, засаживая так глубоко и сильно, как может. «Вот это напор», - успевает подумать Малис, после чего прикусывает язык и считает, что больше думать не нужно. Все его тело покрыто потом, так что не ему возмущаться, что Адам прижимает его к своей сырой груди. Думалось, он ноги вместе свести не сможет, но нет, они вполне спокойно соприкасались друг с другом, а сладкая нега, наоборот, не проходила. Малис как-то ненадолго отключился, но успел прочувствовать все прелести совместного оргазма, хотя ожидал большего от спермы внутри себя. То есть он вообще ее почти не чувствовал, хотя Адам не вынимал до победного конца. Видимо, не всем аспектам порнушных рассказов можно было верить. Нужно было дотянуться до салфеток, чтоб подтереть все их безобразия, но те были в прикроватной тумбочке, а это куда дальше и сложнее спинки кровати, и вообще не такая уж необходимость. Если Адаму не нравится сперма на животе, пусть добывает их сам. А если попробует вытереть пододеяльником, Малис выгонит его из дома. Да, с голой жопой, да, с пятнами свежих засосов, полным нежеланием шевелиться и излишней влажностью между ног. - Я люблю тебя, люблю тебя, - признается Адам. Кончики его черных волос влажные. Это после секса всегда так? Белье в стирку, себя в душ. Будь это у него на постоянке, Малису бы пришлось стричься — мыть волосы он ненавидит. - У меня это первый, - Малис считает себя обязанным чем-то таким же сокровенным ответить на признание, и других вариантов у него нет. Адам почему-то улыбается довольно, видимо, что-то неправильно понял, но Малис его не разубеждает, закрывает на мгновение глаза и почему-то вдруг засыпает. Он не может сказать утром, почему это все произошло. Они выпили по баночке пива, какие-то ноль пять, а Малис едва с полторашки пьянеть начинает. Он не был пьян, и он об этом не жалеет. Именно это он и озвучивает, когда понимает, что Адам терзается, не было ли это спонтанным перепихом по-пьяни. По-пьяни — нет, спонтанно — да. Просто Малис не уточняет всех деталей. Друга он все-таки потерял, хотя это и так было очевидно. Теперь Адам его целует, обнимает не по-дружески. А еще они занимаются сексом. Малису нравится, правда. Очень нравится. Адам рассказывает, что у него соулмейта нет. Но обещает любить не меньше, чем любой соулмейт. Он говорит, что никогда его не отпустит и не предаст, но меняется в лице, глядя на Малиса, и тот поздно замечает, как его сконфузило. - Прости, это… - старается исправить ситуацию Малис, - это… я не могу, я не готов пока говорить об этом. Но я расскажу, когда соберусь с мыслями. Он не собирался рассказывать, но Адам ему не чужой все-таки. Может, Малис и не влюбился, но он все-таки дорожит этим человеком. Не только в кровати под одеялом, а в целом. Но когда он собирался иронично высказаться о волшебной связи соулмейтов, слова застряли, в горле запершило и едва не навернулись слезы. Стало снова так обидно, что захотелось сорваться с места и кого-нибудь ударить. И чего он так разнервничался? Вроде забыл же, вроде плюнул же. С другим спит. Или как раз потому что с другим спит? Он изменяет. Да, Карен тоже вовсе не хранит ему верность, но раньше как-то проще все было: Малис умничка, а его соулмейт говнюк. Так Малис тоже теперь говнюк? Теперь они квиты? Теперь, если Карен к нему вернется, то может сказать, что они поступали одинаково? Малис мотает головой отгоняя от себя какие-то абсолютно тупые мысли. Он зацепился за фразу «любить не меньше, чем любой соулмейт», а добежал аж вон до чего. Вот это загоны. Любить не меньше, чем любой соулмейт, довольно просто. Потому что вот Карен Малиса не любит вообще, такой порог легко переплюнуть. Впрочем, Малис тоже говорит себе, что нихрена и никого он не любит, но где-то там в душе еще отзывают слова матери, что он вернется. Они же соулмейты, он нашляется, все поймет и обязательно к тебе, обычному дурачку, вернется. Малису плохо. Не только внутренне, но и внешне, его от происходящего коробит, его тошнит, он хочет отвлечься, выпивая любезно наведенный Адамом раствор под шум телевизора. Баскетболист национальной сборной женится во второй раз. Малис разбивает пультом телевизор. Его не должно это заботить, не должно волновать, не должно ранить. Ему должно быть абсолютно все равно, но Малис злится, обижает Адама, прося его уйти и оставить Малиса в одиночестве, после чего забирается с головой под одеяло и плачет. Какого же черта. Ему все равно. Все равно. Этого не может быть, это не может быть правдой. Да, Малис когда-то мониторил спортивные результаты, пересматривал игры сборной, покупал мерч… когда-то. Например, две недели назад. Это уже было привычкой, но это не было любовью. Малис его не любил, ни капли не любил, вот вообще, совсем. Кто такую скотину полюбит? Просто эта связь, эта привязанность, неоправданные надежды и мечты о том самом человеке. Все это топит в каком-то болоте из чувств, которые совсем не хочется испытывать. Малис чувствует одиночество. За неделю, что он едва справляется со своей слабостью, головной болью и тошнотой. Большую часть времени он спит, но просыпаясь думает о том, как же хреново, что ни у кого не попросить клюквенного морса, не попросить потрогать лоб и не пожаловаться на головокружение. Да, он и раньше был один, и это не казалось ему такой уж большой проблемой, но… - Прости, - выдохнул он в трубку, сдавая назад. Говорить подобное крайне сложно, но иногда нужно немного себя пересилить, чтоб уберечь нечто важное. К тому же Малис действительно виноват. - За что ты извиняешься? - удивляется Адам. - Всем иногда нужно побыть наедине с собой. Но он неделю не звонил, и это говорит лучше любых слов. - Мне прийти? - уточняет Адам на затянувшееся молчание. Вот так просто, разом простив все обиды. Малис же действительно его обидел, прогнал человека, который любит, который заботится. Ради чего? Но для Адама он важнее каких-то глупых обид. Адам готов отодвинуть все это на второй план, чтоб быть с любимым. Людям без соулмейта в мире куда сложнее. У них нет того самого, одиночек крайне мало, а освободившиеся в большинстве случаев тоскуют по своему погибшему соулмейту. Именно погибшему, потому что статистики пар, где оба живы, но ничего у них не складывается нет нигде. Нужно полюбить, нужно, чтоб полюбили в ответ, нужно, чтоб вы сошлись характерами и желаниями… это так сложно, Малис бы на первом пункте провалился. Как кого-то полюбить? Вот так просто выбрать человека и влюбиться в него? Как это возможно? - Нет, - наконец, отвечает он. - Я знаю, что… что я много не объясняю, но постарайся понять меня ладно? Я хочу с тобой поделиться, я понимаю, что должен тебе рассказать. У меня есть желание и намерение, но я не могу найти слов. Я не знаю, с чего начать, какими словами выразить свои… эмоции. Я боюсь, что никогда не смогу сказать прямо, потому что время проходит, а этот ком внутри меня не становится слабее. - И ты хочешь попробовать по телефону? - уточняет Адам, понимая, что его любовнику нужен пинок. Малис кивает, но поздно понимает, что его никто не видит. - О чем ты хочешь рассказать? - О соулмейте, - отвечает Малис. Отвечать проще, чем начинать самому. - Тебе неприятно говорить об этом? - Да. Очень. Больная тема, знаешь… - Он у тебя есть? - впервые перебивает Адам, и начинается самое тяжелое. Теперь нужно говорить правду, и Адам больше не будет давать подсказок. Как только Малис ответит согласием, Адам быстро выстроит логическую цепочку: есть соулмейт, значит, все остальное временное; интрижкам пока, соулмейту привет. Самое отстойное, что Малис не может это опровергнуть, ведь быть с Адамом до гроба он никогда не собирался. - Да, - все-таки собирается с силами и признается. - Мы встретились. Еще в школе. Но не сложилось, как понимаешь. Мы не общались больше с тех пор, и я не планировал быть с кем-то. Я не думал, что у меня завяжутся отношения. До тебя. - Ты боишься, что тебя снова потянет к нему? - Адам шумно сглатывает, но попадает почти в цель. Малис даже сам не ожидает такого поворота. Адам ошибается лишь в одном слове: Малис не «боится», Малис этого «ждет». Нет, не с желанием, не с вожделением, не с нетерпением, совсем не с теми чувствами, с которыми он ложился с Адамом в постель. Он ждет этого, как данность, неизбежность. Ну, потому что у всех так. - Он меня раздражает. Видеть его не хочу, слышать не хочу. И меня выбешивает все, что связано с родственными душами. У нас на распределении явно произошел какой-то сбой, но окружающим не докажешь. Они не понимают этого. Никто не понимает. Адам долго молчит, а Малис терпеливо ждет, испытывая какое-то неуместное облегчение, будто излил душу и молодец. Но он действительно хочет знать, что ответит Адам. - Я приду? - только произносит тот, и Малис соглашается. Конечно, приходи. И улыбается. На двадцать восьмом году жизни Малис выходит с работы в теплый весенний вечер, яблони отцветают, рассыпаясь ворохом белых лепестков. Продолжается вечная война между сторонниками того, чтоб спилить яблони под окнами и того, чтоб оставить. Конечно, Малис за то, чтоб оставить, пусть в окна лезут, зато как красиво. Какой-то странный тип в очках на половину лица пасет его недалеко от входа с букетом белых роз и дорогущими конфетами. Конечно, Малис не знал, что это к нему, но Карен подошел вплотную, снимая на ходу очки. Полгода назад он уже с третьей развелся. Малис, честно, не смотрел, просто услышал на работе. - Вот это… тебе. За то, что сказал тебе тогда. Прости. Все-таки мама была права, прибежал. Малис старался держаться, точно так же, как старался в ту встречу, но сердце сбилось с ритма, ладони вспотели и любые слова снова застряли в горле. Он словно на годы назад вдруг вернулся, не зная, что теперь говорить и делать. Малис застыл, как олень, уставившийся на фары, и ждал чего-то предсказуемого, чего-то очевидного. Но в то же время не знал, чего именно. - Я понимаю, что это глупо звучит, но давай попробуем… пообщаться? Я не прошу сразу в постель, но хотя бы попробовать… Сказанное вдруг так разозлило, что Малис мигом вышел из своего оцепенения, тряхнул головой и едва не выпалил «моя постель занята». Не сразу в постель! Вы поглядите, какая щедрость! Вот это перспективы — променять горячий утренний секс на кухонном столе на вот этого потасканного недомачо. Да-да, не суди по внешности, не узнав человека, но что-то этот красавец не захотел, даже не попытался узнать обычного Малиса. Ему же нужно было что-то покруче, а теперь он хочет вырвать своего соулмейта из привычной жизни, чтобы что? Что он может ему дать? Неизвестность и какие-то сомнительные перспективы на совместное будущее. Малис же так и остался обычным. Не уродец, не красавец, никаких карьерных высот, никаких наград. Обычная работа, обычная жизнь. У них с Адамом двушка в долгах, машины даже нет. И, конечно, Малис бы первым надавал своему парню лещей, если б он их семейный бюджет спустил на букет роз. Но его родители любят Малиса. Мама у Малиса, конечно, не одобряет эту связь, но что ей остается, кроме как свыкнуться с выбором сына? Он усмехнулся на мгновение, забрал цветы и конфеты. - Это в уплату твоего плохого поведения, попробую тебя простить, - великодушно заявил Малис, но когда Карен достал телефон, чтоб записать его номер, качнул головой и продолжил, - нет. - Нет? - не понял Карен, и Малис уверенно подтвердил: - Нет. Он вдохнул аромат роз и махнул на прощание рукой. Не то чтоб они ему были нужны, но наверняка же Карен их в ближайшую урну швырнет. Малис еще раз взглянул на розы, и подумал, что Адаму будет неприятно, если он притащит их домой, потому развернулся на работу, оставил букет на вахте, попросив раздать цветы девочкам, а конфеты закинул на свой стол, сожрут завтра в перерыв. Он прошел метров двести, прежде чем упал на автобусной остановке (автобус ему был не нужен, но там стояла скамейка). Сердце вдруг снова забилось в бешеном ритме, хотя с чего бы? Опомнилось, глупое. Малис спрятал лицо в руках, мыслей или сожалений не было, просто какой-то ворох непонятных ему чувств. Или понятных, черт разбери. Горячий утренний секс на кухонном столе, да? Адам не всегда успевает его разложить, потому что сам торопится, а Малис любит поспать. Адам вообще сейчас много работает, постоянно устает, так что любовью они занимаются не так часто, как хотелось бы. Любовью. Малис смешно фыркает. Он и сам берет подработки, чтоб скорее рассчитаться с долгами. Какие-то там баскетболисты такими проблемами наверняка не страдают. Но как-то вообще плевать. Они вместе так решили, вместе справятся. Проходит добрых двадцать минут, прежде чем Малис понимает, что он не встанет. Вот не встанет, и все тут. Капризный, как только Адам терпит его, любит, наверно. Малису долго не нужно искать номер, он всегда на первой строке в быстрых вызовах, но делает он это нарочито медленно, ехидненько посмеиваясь и совсем не чувствуя вины за свои потрясающие предложения уставшему человеку. Если откажется, сам виноват. Такое упустит. - Эй, Адам! Слушай, Адам, забери меня, а? Пожалуйста? - просит Малис, под конец понимая, что в его голосе не осталось ни капли веселья. - Мне нужно сказать тебе кое-что. Не по телефону.