Заживём

      У осени есть особое настроение. Оно ощущается в чуть мрачноватых красках, которыми, кажется, окрашено всё вокруг. В прохладном воздухе, что забирается под ворот и щекочет корешки волос, пуская россыпью мурашки. От них не хочется спрятаться, даже когда он втягивает шею в плечи, ёжится. Они стелются, щекоча, пускаясь по всему телу, и оседают на пальцах. Покалывает. Сжимает их в кулак, прячет поглубже в карманы, но вот это движение, когда кончики трутся друг о друга, вырывается непроизвольно. Повторяет снова и снова их, отвлекаясь от мыслей и чувств, потому что кожа холодная. Словно не его. Будто со стороны.       Чужая.       Осенью все чувства будто глубже, словно изнутри. И мыслей много-много, но он не может зацепиться хоть за одну. Они кружат… Кружат… Кружат… И взгляд скользит по картинкам перед глазами, стараясь запомнить каждую деталь, чтобы навечно в памяти.       Осенью всё иначе. А у океана она совершенно иная, нежели в городе. Вода с проседью гонит рябь, срываясь лишь на простецкие волны, которые игриво разбиваются о гальку. Её немного. На границе с песком. Пена оседает на них, и ему чудится, что он слышит шипение. Едва уловимое, но отчего-то громкое.       Прислоняется плечом к косяку дверному. За спиной звякает кофемашина и запахи с улицы сплетаются с невероятным из глубины дома, вынуждая тянуть носом, задерживать дыхание, забивая им лёгкие.       Шорох одежды.       Щелчок зажигалки.       Маленькие искры скрипят на сухой бумаге, сжигая её медленно, осыпаясь к ногам пеплом. Сливаются с продрогшим бетоном веранды. А взгляд снова и снова возвращается к океану. И со стороны кажется, что он погружён в мысли… Потерялся в ощущениях и тем, что опоясывает что-то, тихо и мерно бьющееся, в груди. Оно стучит приглушенно, словно боясь потревожить хозяина, а пальцы опять подрагивают. То ли от холода, то ли, действительно, от того, что никак не успокоится внутри.       Сигарета до фильтра.       Он крутит его в руке, усмехается слишком громко в этой тишине и как-то слишком аккуратно оставляет окурок в пепельнице, чтобы войти в пустой дом и скинуть пропитанное моросью пальто. От него пахнет шерстью, тяжёлое. Медлит, ведёт большими пальцами, как тогда, несколько лет назад, когда в руках держал её толстовку. Отчего-то это простое движение вызывает бурю воспоминаний. Единственное, что у него осталось.       От неё.       От них.       Тормозит на самом входе и скидывает тяжёлые ботинки. Один падает глухо. Морщится. И, повинуясь странному порыву, сдвигает их в сторону, равняя. Движения неспешные, словно продуманные. А у него снова ощущение, что со стороны.       Позвякивание посуды. Две ложки сахара и кофе покрепче, чтобы горчило на кончике языка. Ладонью опирается о столешницу, взрывая лески-вены, тут же сжимая пальцы в кулак, когда боковым зрением видит змейку из стебля.       Как у неё на шее, что спрятана густой копной мягких волос.       Татуировка мягко стелется по тыльной стороне ладони, обвивает запястье и пропадает где-то под кожей.       Опрометчивый шаг длинною в жизнь.       Напоминание о ней, что это было всё взаправду.       По-настоящему.       Не во сне, и не из одной из прочитанных книг, что пылятся сейчас на полке в его квартире, куда он не может ступить вот уже два года.       Юнги тогда всё убеждал, что перекрыть рисунок надо.       Не смог.       Не послушался тогда, сейчас дурак. Вот только сам себе признаётся, что не жалеет.       Ему надо видеть эту татуировку каждый раз, как опускается взгляд. Единственная, которую он замечает всегда.       Кипяток обжигает пальцы. Увлёкся, отвлёкся, забылся. Шипит еле слышно и трёт их о грубую ткань джинсов. Царапает, но боли не чувствует. И даже не обращает внимания на покрасневшую кожу.       Останется след.       Ещё один.       И опять из-за неё.       Про неё.       Всё тело изрезано ими, от души ничего не осталось. Забыл, когда улыбался, да и не хочется.       Уже два года.       Лишь фотографии на полке напоминают ему о нём другом. Они смотрят с укором, заставляя воспоминаниям ускорять бег пульса. И ему бы не видеть, но замечает каждый раз, когда проходит мимо полок. Там было иначе. Тогда было всё по-другому. Тогда он, оказывается, был счастлив, а ведь казалось, что… Казалось.       Всего лишь.       … Он обнимает руками кружку, чуть дует на горячий кофе и едва ли делает глоток, исподлобья смотря на себя настоящего. Или нет? Снова задаётся вопросом, почему не убрал, оставив лишь в памяти эти снимки. Воспоминания не заставляют сожалеть и грустить. Воспоминания приносят лёгкую тоску, припорошенную осенью. А там. На полке. Ярко, шумно и так ненужно. Но сердце вдруг как-то странно ёкает. Пропускает удар.       Кофе горчит.       Обжигает губы и глотку.       Заставляет задержать дыхание, потому что где-то в желудке всё скручивает от слишком большого глотка. Даже глаза слезятся. И фотография, на которой застыл взгляд, дрожит. Рисунок смазанный, нечёткий, расплывающийся в красках.       И вот так лучше. Вот так и должно быть.       Вот так правильно.       А слух вылавливает жужжание. Он смотрит через плечо в сторону кофейного столика, щурится слегка и чувствует досаду. Впрочем, на звонок отвечает.       — Ты там ещё жив? — голос с другой стороны потрескивает, хрипит, но он знает, что друг улыбается.       — Жив, — собственный звучит ниже обычного. Приходится кашлянуть, чтобы прочистить горло. Он молчит сутками.       — Я приеду сегодня ближе к ночи, — Юнги никогда не задаёт вопросов, ставит перед фактом, а у него ощущение, почти забытое, что он нужен. Хоть кому-то в этом грёбаном мире из пепла.       — Спать будешь на диване, — беззлобно, с тихим смешком.       — В жопу иди. Я приезжаю к тебе только ради твоей охренительной кровати, — такой же смех в ответ. И оба знают, что врёт. Врёт, потому что он не может оставить его одного. Бросить. Каждый приезд маскирует какой-то идиотской причиной, вроде «задолбался стоять в пробках», «видел у тебя в шкафу клёвую толстовку, надо взять». И Чонгук позволяет, скрывая улыбку за прикусанной нижней губой. Он прячет руки в карманы, перекатывается с пятки на носок, борется с детским желанием обнять. И каждый раз Мин улыбается как-то тепло, ерошит его волосы и тихо твердит: «ладно, малой, заживём». Внутри в этот момент что-то обрывается, выбивая воздух из лёгких и заставляя шумно втянуть его, потому что продолжение знают только они оба.

«Заживём, как нужно и лучше; заживём, как раны. Мы заживём.»

      Опускается на диван, вытягивая ноги. А в голове звучит, будто наяву: «Господи, какие у тебя дурацкие носки. Ну что за детский сад? Неужели нельзя носить нормальные?», он отшучивался, смущаясь каждый раз и пытался объяснить, но все доводы разбивались о «признайся, что ты просто хочешь, чтобы каждый палец жил в своём домике». Чонгук тогда знатно подвис, не веря шутливо-детскому выражению, часто-часто моргал, а потом, видя совершенно серьёзный взгляд, хохотал до слёз.       И целовал. Долго. Глубоко. Она отбивалась, называла его идиотом, но всё равно улыбалась в его губы, сдаваясь под натиском.       Опять.       Снова ненужные воспоминания.       И, будто убегая от них, прячет ноги под нижнюю полку столика. Глухо опускает кружку и притягивает к себе бумагу. Он давно собирался, но всё откладывал, отчего казался себе трусом. Это надо было сказать ей лично. В глаза. Но он не смог. Разбился бы об омуты, потерявшись на дне. Не смог бы внести смуту в её счастливую жизнь с Чимином. Тогда это казалось, что не надолго. Никто не предполагал, что такое может случиться. Никто не думал, что выйдет всё именно так.       Ни он.       Ни она.       Она шептала ему, что детская первая любовь давно прошла, вплетала дрожащие пальцы в его волосы и с жадностью вглядывалась в его глубокие карие. Оба верили в это. Вот только разбился он.       Вдребезги.       Она счастлива с Паком. А он слишком любит её, чтобы сделать больно и помешать. Другой бы боролся, рвал волосы, а Чон просто ушёл. Не захотел увидеть сожаление в любимых глазах, которое запросто может перерасти в ненависть, за которую он бы никогда не осудил. Он ушел тихо, незаметно, осторожно. Максимально стараясь удалиться из её реальности. Стереть всё, что могло бы напомнить о нём. Наверное, у него получилось…       … Шелест бумаги и скрип шариковой ручки прерывается еле слышным дыханием, обжигающим губы. Оно ровное. Горячее. А на собственных губах ощущается не настоящим.       «Сола… Знаешь, без тебя, оказывается, очень плохо. Постоянно тянется рука взять телефон в руки и посмотреть на фотографии. Набрать номер, который знаю наизусть, но не уверен, что ты его не сменила.       Услышать улыбку. Увидеть глаза. Но у меня нет возможности. Понимаешь? И от этого рвётся всё внутри в клочья. Очень хочется, чтобы в голос, срывая связки, чтобы до кровавого хрипа, но нет ни звука. Тело словно устало. Устало сопротивляться, устало заставлять и смирилось с неизбежностью. Осталось только дождаться, когда сдастся.       Боже, что я пишу… Взрослый человек. Мужчина, а пишу такую муть. Представляю, как ты закатываешь глаза сейчас. Потерпи. Можно, я побуду эгоистом сегодня и скажу, что мне это надо? Пожалуйста, потерпи…       Как ты там?       Я надеюсь, ты надеваешь тапочки или носки. У тебя же всегда мёрзли ноги. Знаешь, я помню, как просыпался посреди ночи, потому что ты подсовывала ступни под мои, согреваясь. Это было чертовски интимно, но не в сексуальном плане. Какой-то шаг доверия. Я никогда не говорил тебе, но мне страшно нравилось, когда ты забиралась руками под мою одежду и грелась; когда прятала ледяной нос у меня в шее, а я не мог отказать, потому что у меня в тот момент останавливалось сердце.       Конфеты всё также в приоритете, как и всегда?       И тоже шоколадные, мармеладки?       Я помню эти нескончаемые фантики. Господи Боже, они были везде. Даже у меня в карманах. До сих пор не могу понять, как именно они оказывались там. Они же прилипали к подкладке и потом руки липкими были. Ходил, как дурак, и облизывал потом пальцы.       И улыбался тоже, как придурок.       Ты помнишь, что как-то сказала, что терпеть не можешь, когда я повторяю губами за тобой, когда ты ешь? А я ведь не мог остановиться. Ты это делала всегда так вкусно, будто ничего лучше никогда не ела, будь это даже обычный рамён. Я не пытался перестать это делать, потому что мне нравилось, как ты хмуришься, ворчишь и твердишь, что не можешь проглотить еду из-за подступающего смеха.       Забавная.       На самом деле, я не думал, что решусь на это. Наверное, это нужно, чтобы отпустить тебя и попрощаться навсегда, хотя и не готов.       Знаешь, я хочу, чтобы ты была счастлива.       Действительно счастлива, потому что твоя улыбка и блеск в глазах, в которых отражается весь мир, — это что-то особенное.       Теперь я понимаю классиков, которые писали, что ради женщин сворачивали горы, устраивали войны и просто жили.       И ты…       Та, которая навсегда останется частью моей жизни. Самой яркой и запоминающейся. Той, ради которой хотелось совершать глупости. Той, ради которой поступки делались сами. Той, ради которой хотелось жить.       Оставайся такой же. Уверен, у тебя вся жизнь впереди. Такая же солнечная, как и ты. И я хочу тебе сказать спасибо за всё то, что ты мне подарила. Все эмоции, все качели, всё. Это то, что пронесу сквозь года.

Всегда твой, JK.

      P.S. передавай привет кудрявому.»       … Раскат грома и яркая вспышка молнии осветили помещение. Холодный ветер парусом надул тюль. И тяжелая поступь слышится у входа. Чонгук отодвигает бумагу, поднимая взгляд.       Юнги стоит на пороге, проигнорировав входную дверь. Всегда так делает, заставляя вздрагивать.       — Ты опять через заднюю дверь, — поднимается навстречу.       — Мне нравится твоя веранда, — друг проходит вглубь и закрывает дверь, оставляя осень у порога. Включает торшеры, косится в сторону старого камина, оставшегося от прошлых хозяев, а Чонгук уже знает, что через пару минут он разожжёт огонь.       — Ты обещал мне гитару, — не оборачиваясь, стягивает пальто и вешает на крючок. Подхватывает сиротливо сброшенное в кресло Чоновское и с тихим вздохом оставляет рядом со своим. Потирает руки, согревая. Продрог.       — Это что? — Чонгук вопросительно выгибает бровь, кивая в сторону сумок.       — Пожрать привёз, да и шмотки. Я задержусь на пару дней, — Мин поигрывает бровями в ответ, одну из сумок протягивает другу. — На вот. Отнеси в комнату, задрался тащить это всё. Ещё дальше не мог дом купить?       — Тебя не спросил, — брюнет закатывает глаза и скрывается в тёмном коридоре.       Юнги оглядывает гостиную и устало потирает переносицу. Он переживает. И с каждым днем всё сильнее, потому что это не проходит и не пройдёт. Никогда. А лучший друг словно и не пытается что-то сделать для этого, хоть и не говорит напрямую, что тонет.       Или уже утонул?       Неожиданно зрение выхватывает лист бумаги. Юнги мнётся, понимая, что не стоит залезать в личное, но страх за Чонгука пересиливает. Глазами жадно бегает по строчкам, старается по диагонали, но застывает на последних. Ему кажется, что он сделает только хуже, но рука сама тянется к заднему карману джинсов.       Сложенный вдвое лист бумаги. Подсовывает его под письмо Чонгука быстро, чувствуя себя подростком, который делает что-то запрещённое.       — Ты просил гитару. Я принёс. — Юнги вздрагивает и поднимает взгляд на друга. — Сыграешь? — Чонгук улыбается будто той улыбкой из прошлого, и у Мина внутри всё переворачивается. Кивает, забирая из рук инструмент и увлекая Чона в соседнюю комнату.       А на столе письмо и сложенный вдвое лист бумаги, на котором всего несколько слов:

«Привет… Я скучаю… И я не забыла… »