Чернота под кожей

Алекс лишь коротко машет ладонью в приветствие, когда видит Итана, с чуть трясущимися руки, заходящего в его театр. Он поправляет свои волосы, сидя перед большим пыльным зеркалом, чуть сколотым на углах, но не двигается на пуфике, чтобы повернуться к Уинтерсу лицом, только следит за ним краем глаза сквозь отражение. На его красной рубашке есть более тёмные новые грязные пятна, которые не спрячешь в складках плотной ткани, но Лыришт будто бы просто забыл о них. А Итан не может забыть о дюжине мёртвых ворон, которых он видел на кладбище, а сейчас словно невольно ищет их образ в театре. И находит. На бледно-жёлтых стенах висят две картины: одна с тремя птицами в окружении еловых лап, а на плегой написана худощавая женщина в темно-зелёном платье, издалека напоминающая Александра лицом, с белой красноглазой вороной на плече. Уинтерс невольно сглатывает, чувствуя как волосы на затылке встают дыбом, из-за ощущения взгляда этой женщины, будто она смотрит прямо ему в глаза. Он смотрит ниже на старую деревянную раму картины, которая когда то была покрыта светлой краской, а сейчас кажется просто грязно жёлтой от пыли и времени и на которой можно различить аккуратно выведенные толкой кистью инициалы «В. Ж. Суи» и чуть более мелкая надпись чуть ниже. Чтобы прочитать слова, Итану приходиться подойти ближе к стене, и, хотя он по привычке старается идти тихо, некоторые половицы скрипят под его ногами, и он оборачивается к Алексу, будто боясь потревожить его покой. Но видя, что тот никак не среагировал, а молча продолжил возиться перед зеркалом, Итан сглатывает, облизывая узыком переохшее небо, и снова поворачивается к картине. Пара букв оказывается стерты, но это не мешает прочитать слова: «дорогой Виктории, от твоего М.» Лыришт в свою очередь немного наклоняется в бок, но все ещё не поворачивается лицом к Уинтерсу, просто продолжая наблюдать за ним сквозь зеркало и все ещё немного отвернув голову, чтобы казалось, что он смотрит, как лежат пряди его густых волос сбоку и закрываю ли пару знакомых Итану шрамов на его бледной шее.

***

Александр не стесняется их, нет, хотя и каждый раз проводит холодными пальцами, будто невзначай, когда чувствует, как ветер касается более темной плотной кожи. Он не стесняется их, но часто скрывает под широкими атласными лентами, давно выцветшими на свету, которыми просто обматывает шею «ради красоты и театральной эстетики». Он не стесняется и не стыдится шрамов на теле, однако систематически не может сдержать слезы и хрипы, когда видит себя в отражении одного из зеркал, коих здесь достаточно. Иногда он просто задыхается от кома в горле вместе с дрожью и нестерпимым жаром в своём худощавом подобии на тело, начиная сдерать изуродованную кожу на спине, до которой только может дотянуться, а потом валяется перед зеркалом, поджав под себя руки и прижимая ладони к груди. В такие моменты он молится. Не знает кому, но молиться. Молит, чтобы боль прошла, чтобы больше не видеть эти доски, в некоторых местах театра уже впитавшие в себя его кровь и явно пахнущие ею даже спустя года, чтобы ему больше не приходилось смотреть на себя, чтобы Миранда наконец сдохла и перестала просить себе в дар невинных жертв. Он молится кому угодно, но не ей. Она всегда ждала от Лыришта совсем юных, мол он легко их завлекает своей постановкой, да и дети всегда приятный подарок, особенно от своего младшего дитя. Сейчас, сидя перед зеркалом, Алекс лишь плотно сжимает губы. От части он не может не чувствовать облегчения на сердце, что он не связующая между беззаботной жизнью и смертью от ужасных опытов, но с другой… Он больше не является ей, потому что жителей в деревне можно по пальцам рук пересчитать, да и те, старики и старухи, слабые, худощавые и итак полу-живые.

***

«кто такая Виктория?» В тишине вечера, разбавляеемой только редким криком птиц и дальним воём вурдалаков, вопрос кажется слишком громким для них обоих, хотя Лыришт почти подпрыгивает от неожиданности и сразу оборачивается к Уинтерсу, смотря на него исподлообья. «мать моя,» отвечает он и немного щурится, тоже смотря на портрет. Тьяма ночи постепенно, но неумолимо берет свое, и нескольких тонких свеч едва хватает, чтобы осветить большую комнату, но даже так Александр хорошо видит очертания тела и привычно строгого лица мамы. «лет пятьдесят назад сгинула от туберкулеза,» тихо добавляет он. -пятьдесят? Лыришт лишь кивает в ответ, отрывваая глаза от картины, и наконец в открытую смотрит на Уинтерса. -лекарство вывели, я не знаю, в сороковые года прошлого века. Почему ей не помогли? — тише спрашивает Уинтерс, тоже глядя на Алекса, но не замечая какой либо перемены в его лице, кроме чуть приоткрытых бледных губ. Тот лишь слабо пожимает плечами и вздыхает, словно задерживал дыхание последние несколько секунд, и отвечает: «никто бы не поехал в эту чащобу, отрезанную от всего мира, только чтобы помочь промотавшейся бедной женщине.» А его голосе нет сожаления, только печальное смирение, выращенное многими годами горечи и смутной памяти не о больной немощной женщине, а о любящей, отдающей своему реберку все, что сама имеет, маме, с чуть поседевшими на висках тёмными волосами, приятной улыбкой и горящими привязанность глазами. Хотя он все же плохо её помнит, и почему то считает, что многие его воспоминания — игра воображения после множества прочитанных в детстве и юности книг. Сколько ему лет было когда она ушла? Наверняка слишком мало, чтобы иметь правдивое представление о ней. Но Алекс все ещё держит её в сердце и разуме. Потому что она мама. «как зовут твою жену?» даже не задумываясь в ответ спрашивает Лыришт, и невольно сжимает расчёску в ладони. «Мия.» Короткое, хорошенькое имя… То есть, Александр уверен, что Итан женился на ней не только из-за имени, но он ен может не подумать, что оно хорошо звучит и чувствует при произношение. Коротко и лаконично, ничего лишнего. Он лишь кивает в ответ и снова поворачивается к зеркалу, чуть горбясь и привычно пряча глаза за волосами.