Подарок перед разлукой

      Сентябрь в этом году казался Дане чуть прохладнее, чем должен быть, хоть и была лишь середина месяца. Хотя, не исключено, что это климат Урала действовал на него подобным образом. Но, пока изнутри греет смешанный с шампанским ликер, а снаружи — честно украденная из Сережиного шкафа белая кофта с красно-розовым пятном на капюшоне, Даня о температуре воздуха не заботился. Наоборот, охотно согласился на Сережино предложение выйти на улицу среди ночи и просто пойти, куда захочется. Не разбирать дороги, не смотреть на указатели, а просто идти, пока ноги не начнут отделяться от тела, болезненно гудя от усталости.       И сейчас они шли вдоль какого-то частного сектора, хватались друг за друга в порывах неконтролируемого пьяного смеха. Даня хохотал до головокружения и боли в животе, когда Сережа на всю улицу распевал матерные частушки Сектора Газа, при этом театрально размахивая руками, да и сам не брезговал подпевать, если знал слова. И было плевать, кого они разбудят и как с ними будут разбираться. Прошлое и будущее исчезали моментально, и парни жили лишь в настоящем моменте, проживая его, будто отдельную жизнь.       Потому что послезавтра, — вернее, уже завтра — Дане нужно будет возвращаться в свое шумное, удушающее своей спешкой Подмосковье. И снова теряться под грудами документов и отчетов, и снова непредвиденные проблемы и быстрые перекусы в кафе на первом этаже офиса. Радовало только одно — через пару недель будет совещание столиц федеральных округов, а это означает появление на столе домашней еды от Питера. Да и Сережа обещал приехать вместе с Константином и остаться хотя бы ненадолго, поэтому Даня до этого момента будет отсчитывать дни.       Но сейчас он об этом не думает, потому что Сережа, держась за какой-то забор, обрывают чью-то вишню, скидывая ягоды Дане в ладони. И это, вроде как, хулиганство, как и их пьяные концерты посреди ночи. Но и эти мысли остаются беспомощно летать где-то поблизости, а в голове стоит абсолютная тишина, легкая и приятная. Даня азартно улыбается, когда Сережа отпрыгивает от забора, и с чувством победителя закидывает в рот сразу пару ягод. Половину отсыпает Сереже в руку и идет за парнем куда-то в самую глубь сектора. Асфальт быстро сменяется начисто вытоптанными тропинками, за некоторыми заборами начинают лаять собаки, едва не срывая себе глотки и позвякивая цепями о будки или землю. Где-то в кустах шипят коты, готовясь выяснять отношения, но Даня, качнувшись в бок, наступает куда-то совсем рядом, останавливая не начавшуюся драку. — Вот ты уедешь, — начинает Сережа тоном, похожим, и Даня заинтригованно кивает, ожидая продолжения — Да. Никита сейчас с Воркутой почти постоянно. Типа, я могу приехать, но смотреть, как он слюни на нее пускает? В пизду. Дай Бог им долгой и светлой любви. Ну а мне-то че делать эти две недели? — Работать не пробовал? Время очень быстро летит, — пожимает плечами Даня и смотрит так, будто говорит что-то абсолютно очевидное — Или, вон, к Кате смотайся, а то она сидит одна в своем Снежинске, скучает. — Ой, бля, ты не помогаешь, — отмахивается Сережа и подхватывает Даню под локоть — Вы, Данила Михайлович, до смерти скучны. Культурная столица наша все-таки немножко на вас повлияла.       Даня бы беззлобно закатил глаза, пихнув Сережу под ребро острым локтем, но затуманенное алкоголем сознание довольно откровенно возмущается, что отображается на лице через приоткрытые губы и оскорбленный взгляд. Только что его назвали откровенно занудным. Его, олицетворение золотой молодежи с богатыми родителями, назвали занудным! Даня рассматривает это, как личное оскорбление, и в обиженном мозгу возникает лишь одна мысль.       Даня оттаскивает Сережу под ближайшую яблоню и почти приказывает оставаться на месте. Уходит, почти убегает лишь после того, как дожидается немного напуганного кивка, и заворачивает туда, откуда они с Сережей только что вышли. Пройдя пару домов, останавливается перед турником, который использовали вместо сушилки для вещей. И висящий на нем ковер выглядит, будто сбой в матрице потому что внутри есть навязчивое ощущение того, что этого ковра тут быть не должно.       Даня, стараясь не подскользнуться на мокрой от росы траве, подходит к этому ковру немного ближе, щурясь в попытке сфокусироваться на узоре, и быстро признает советскую классику. Ведет по жесткой ворсе пальцами, натыкаясь на оставленную молью дырку и со вздохом отстраняется. У него и самого когда-то был почти точь-в-точь такой же, но Даня выбросил его около пятидесяти лет назад, не сожалея и даже не вспоминая ровно до сегодняшнего дня.       Сережа за прошедшие пятнадцать минут одинокого сидения под деревом успевает не только выкурить еще две сигареты, но и начать волноваться и, кажется, немного протрезветь. Потому что от Дани за все это время даже чиха не слышно, и не понятно, где он и что делает. Может спотыкнулся, свалился где-то и лежит теперь с разбитой головой. Сережа с психом тушит вдавливает окурок в землю и, хватаясь за ствол яблони, поднимается на ноги с твердой решимостью идти на поиски Дани. Он бы мог позвонить, но было решено оставить мобильные дома, и теперь Сережа всеми известными способами проклинает эту идею. Но Даня показывается из-за поворота чуть раньше, чем туда подходит Сережа, и, резко затормозил, все-таки падает на землю, продолжая обнимать руками что-то гораздо выше его. — Сереж, — улыбается Даня и гордится собой так сильно, как любящие родители не гордятся своими детьми — Я тебе ковер спиздил.       И Сережа, осознавая, что эта двухметровая штуковина в Даниных руках является ебаным ковром, впадает в ступор. Он просто смотрит на лежащего на траве парня, придавленного предметом интерьера, и глупо хлопает ресницами, пока смех не начинает рвать прокуренные легкие. Он не знает, вообще не имеет ни малейшего представления о том, как они будут тащить этот ковер до дома, да и будут ли вообще, но просто падает рядом с Даней и закрывает ладонью слезящиеся глаза в попытке перевести дух. Даня, сбросивший с себя ковер, быстро подхватывает ставшие уже более тихими смешки, и Сережа поворачивает к нему голову. Сталкивается взглядом с ярко горящими даже в темноте голубыми глазами и улыбается во все тридцать два, убирая с Даниного лба налипшую травинку. — Охуенный подарок, принцесса.