Особенный спектакль

Recitar!..

– Ну и сколько тебе лет? – Шестнадцать. Дяденька, не трогайте меня... – Угу. А теперь, малыш, ты посмотришь на этот дружественный кулак под своим носом, который сейчас отправится по месту прописки той части твоего тела, что несет тебе заработок, и… – С-стой, мужик… – Оценил последствия? Вот, а теперь еще раз: сколько нам лет? – Двадцать три – я просто выгляжу молодо. Ну, так платят больше… – Хм, ну это не страшно. Главное, что каштанка и глаза голубые. Дополнительный заработок интересует? – Ага! – Чудесное решение.

***

Все знают, что у каждого человека есть свой неповторимый запах. Запах, по которому пес среди тысяч отыскивает своего хозяина. Запах, который в двоих пробуждает бурлящий поток слепой страсти. Или не только в двоих… А еще у каждого человека есть свой вкус. И это не поэтические замашки каннибала-романтика. Возможно, это даже не химия. Вы вольны назвать это психологией, коей люди успешно объясняют природу многих своих проблем. О да, это проблема. Разве вы так не решили бы, поняв, что любой ценой готовы заполучить возможность вновь ощутить этот вкус? Вкус крепкого черного кофе – хорошей арабики, вкус нежно-сладковатого фруктового льда и чего-то такого, что делает это сочетание неповторимым. Невозможным на чужих губах. Вкус, категорически недоступный, отчего еще более желанный. И как его в таком случае заполучить? В лучших своих традициях: с апломбом, навязчиво, оригинально. Я же злодей как-никак! E se Arlecchin t'invola Colombina!

***

Вспышка. Посеревший мир исчезает в белом свете молнии. Секундное промедление перед неизбежностью может тянуться томительными часами. С клокочущим раскатом грома в землю каскадом ударяет дождь. Тяжелые капли прибивают к асфальту пыль, а в воздух взметается острый запах опавших листьев. Кожу холодит принесенный молнией с севера ветерок. Легкие, иссушенные осенним городским пеклом, наполняются жизнью. За метаморфозы жалких секунд столь же быстро пропадают жители тянущейся вдаль улицы. Спешно похватав с сушилок белье, а со столиков – свежие газеты, они скрываются в недрах уютных маленьких домиков. Как вспугнутые светом лампы в кладовой крысы, разбегаются по своим норкам. Суета сует, в заботах о себе никому нет дела до темной фигуры под сенью раскидистых деревьев, которые готовятся к своей шикарной смерти в золоте. По плотной, посверкивающей влагой материи, не впитываясь в ткань, стекает струйками вода. Я одергиваю рукав и смотрю на часы, а потом – на один из домов, хорошо видный отсюда, в котором одиноко горят два соседних окна. Они служат мне маяком в стремительно опускающейся на улицу темноте свинцовых туч и сигналом, что все идет по плану. Да, пока все именно так. Делаю пару шагов назад, раздвигая спиной ветви кустов, хлещущие мокрыми плетками по плечам и капюшону. Я оказываюсь на плохо протоптанной дорожке. Изгибаясь, она ведет меня обходным путем мимо задних дворов. Снова бросаю быстрый взгляд на часы, когда останавливаюсь у калитки в высоком заборе. Три, два, один… В знак подтверждения поэтапности плана желтые блики в правой части бассейна, окружающего дом, гаснут. Все погружается в темноту. Да, конечно, в нем есть резервный генератор, но не стоит упускать из внимания незаурядный контингент этих мест. Механизм запуска запасного потока электричества ручной и находится в подвале, где и обретается местный естествоиспытатель, чьи эксперименты частенько бывают связаны с игрой с напряжением. Я быстро пересекаю двор, преодолеваю по тонкому подобию мостика бассейн и, уже стоя под козырьком, с усмешкой поглядываю туда, где при худшем раскладе вот-вот загорится красный огонек. На сухой пятачок падает водонепроницаемый балахон, а из неказистых сапог высвобождаются мягкие и удобные туфли – бесшумная при умелом использовании обувь. Вспышка. Пугающе громкий лязг ключа и механизма замка среди тишины пустого дома тонет в гулком голосе грома. Дверь за мной едва слышно притворяется. Я прислушиваюсь и не зря, ведь по левую руку от меня, за стеной, уже открывается дверь. Мой слух улавливает приглушенное ворчание: – Треска в ванилине! Да чтоб у Ковальски на этой чертовой ярмарке ни одного укрытия от ливня не нашлось для его хлама! Сколько раз ему твердил, чтобы он не использовал генератор в своих опытах, палтус техногенный!.. Сладкой мелодией для меня звучит последующее «апчхи!», ставшее третьим знаком тому, что мною все было рассчитано верно. С ноги распахнутая створка, грохоча, бьется о косяк, а я тут же скрываюсь в тени под лестницей. – Рико? Вы уже вернулись? И как вам эта ярмарка ноу-хау образцов вторичной переработки? – Приближающиеся шаги достигают открытой двери и останавливаются. – Эй, солдаты?.. Ну, теперь мое обнаружение – вопрос времени. Счет идет на минуты, да только в часу их шестьдесят. Мимолетный взгляд на часы. А что до меня – я тот еще проныра-озорник и мне просто больше не с кем играть в кошки-мышки. Раздается еще один хлопок. На этот раз со стороны главной двери. – Какого черта?.. – Медленная поступь; шаги удаляются. Жуткий вечер, незаметно перетекающий в ночь, за окном бушует потоками ливня. Мои шаги глушат потоки воды. В окно настойчиво стучит холодная рука дождя, разбиваясь мелкими каплями. Они стекают по стеклу, превращая тень на полу второго этажа в причудливую картину. Я тихо закрываюсь в самой последней по коридору комнате и оказываюсь в помещении, служащем гостевой спальней. Ну, мне лучше не подавать признаков жизни здесь – только в «Адмирале Бенбоу» примут такого скверного вида гостя в ненастный вечер. Я уверен, что слышал, как скрипят половицы лестницы, но минуты томительно текут, а в моем завидном положении ничего не меняется. А был ли мальчик? Что ж, придется узнавать самому. Коридор пуст, поблескивающие струи все еще меняют очертания серого узора на паркете, когда луна, пробившись сквозь тучи, заинтересованно заглядывает в окно сребристым лучом. Мои пальцы смыкаются на ручке двери кабинета. Черными силуэтами в помещении возвышается мебель. Сюда, увы, не проник дух свежести, и затхлость защекотала в носу, стоило мне шагнуть вовнутрь. Вспышка. Но едва ли беснующийся в небесах громовержец заставляет меня содрогнуться. Сквозь тонкую ткань кожу обжигает холодом металл. – Ты ведь понимаешь, что жив до сих пор только потому, что стоишь ко мне спиной? Наверное, ни одна сталь ни одного «кольта» не смогла бы пропустить по моему телу эту волну озноба. Одновременно и забавно, и грустно, что я до сих пор не встречал ничего холоднее этого голоса. – Уф-ф, стужей какой-то замогильной потянуло, а, Шкипси? У вас тут в вольере есть отопление, птички мои северные? – Шкипер, – «подчеркнуто деликатно» поправляет меня тычок между лопаток. – Обернись. И без фокусов. Я покорно поднимаю руки, выставляя наружу ладони, и медленно поворачиваюсь. – Без малейших. Ни-ни. Я просто попытаюсь растопить эту ледяную атмосферу своей теплой улыбкой, можно? – Блаженно растягиваю губы в ответ на упорно колупающий в моем лбу дырку взор. – К чему этот маскарад? – Я получаю эстетическое удовольствие от красивых проникновений. – Я многозначительно шевелю бровями, но разве могу я рассчитывать на то, что этот солдафон оценит тонкую игру слов? – Оно было глупым, как обычно. Ты попался. Признавайся по-хорошему, что тут забыл? – Я? – Потерянно начинаю озираться вокруг. – Да вот, где-то тут было… – Что? – Резкий вопрос грубо обрывает окончание фразы, а столь же неласковый тычок на этот раз в грудь – желание растягивать прелюдии. – Взаимовыгодную сделку. Я оставил ее тут. Поможешь отыскать? – Какую? – Многословность. Все мои ужимки и старания разбиваются прахом у этой каменной стены. – Ах, Жюстин! Ах, несчастья добродетели… Я бескорыстно пришел заинтересовать тебя информацией, за которую рассчитываю получить толику вознаграждения. – Ты в своем уме? – Глупо улыбаясь, я наблюдаю за тем, как изгибаются темные брови. – Мой ум пока во мне. И, дабы не дать тебе возможность это исправить, прошу, – я дергаю бедром, – достань из кармана то, что там лежит, сам. Даже в темноте я могу видеть, как глаза моего старого врага становятся щелочками. – Ну и что там? Упаковка жвачки с сюрпризом из веревок? Гипнотический тамагочи? Я только демонстративно закатываю глаза. Что там Сенека злословил об алкоголе? У добровольного сумасшествия ведь еще столько возможностей… А может, и не сумасшествия. Шкипер колеблется, и это я прекрасно вижу – обычно его фантазия гораздо богаче. Наконец, дуло «кольта» прижимается плотнее к моим ребрам, и быстрым движением мой дорогой неприятель откидывает клапан кармана на брюках. – Ну и что это? – Разблокируй, – советую я, глядя, как Шкипер недоуменно вертит в руке телефон. – Пароль, – впадает он в еще большую растерянность. – Ты помнишь дату моего дня Рождения? – Ганс… – начинает он было голосом, ничего здорового мне не предвещающим. – Ну же, чего тебе стоит? Уверен, если ты не поторопишься, информация потеряет свою актуальность. Злейший приятель поджимает губы и, взяв телефон поудобнее, тыкает пальцем в сенсорный экран. Мне на мгновение даже кажется, что я вот-вот вспомню, когда меня в последний раз охватывало это упоительное умиление, но от момента истины меня отвлекает восклицание: – Какого...?! Вспышка. Клокочущий гром поглотил окончание фразы. Так или иначе оно не имеет значения. Есть куда более важные вещи – мгновение назад я мог лишиться жизни, будь нервы Шкипера чуть менее крепкими. Почти. О, сколько же раз это «почти» приводило мою Смерть в неистовство! – Что это?.. – В очередной раз слышу этот вопрос, но интонация его неузнаваемо сменилась. – А что видишь ты? Вместо ответа из динамика вырывается шипение не очень хорошего качества записи, сквозь которое время от времени пробивается неразборчивое всхлипывание: «Шк… Шки…» – Рядовой! Да как у тебя только рука поднялась, ублюдок?! – Я невольно содрогаюсь и затяжно моргаю от силы вскрика. – Спокойно. – Снова улыбаюсь, уворачиваясь от обещающего быть ощутимым пинка. – Вот мы и подошли к главной теме разговора. С ним все хорошо. Пока. Остолбеневший враг, видимо онемев, слушает меня. Маловероятно, что я мог бы представить, что он ощущает, видя своего младшенького с кровавыми разводами на старательно отворачиваемом личике и ручонками, что прикованы к батарее. – У меня к тебе предложение. Бартерная сделка, если хочешь. Адрес этого местечка, – я киваю на телефон, – в обмен на маленькую услугу, сущую мелочь. Тебе даже не придется и пальцем пошевелить. – Скосив глаза на «кольт», нервно хихикаю. – Да ты… – Знаю-знаю, сколько раз уж наслышан! Да вот только ты можешь застрелить меня, но в чем беда – жизнь твоего паренька тоже пойдет в расход. – Но как? Где? Они же… – А есть ли разница? Коломбина в руках Арлекина, что станешь делать, паяц? Милый простуженный враг шмыгает носом, желваки гуляют под кожей, когда он стискивает зубы. – Что тебе нужно? Я расплываюсь в кошачьей улыбке, пытаясь мысленно предположить, куда придется последующий удар. – Малость, - делаю драматическую паузу, - всего лишь поцелуй. Вспышка. Белый свет озаряет каменную статую передо мной. Даже трескучий раскат грохота, пронесшийся прямо над крышей, не приносит в ее лик эмоций. Наступи Рагнарек в битве богов, бушующей на небесах, не был бы мой злейший друг так поражен. Тишина затягивается. Сбивчивый говорок дождя, что беседует о чем-то своем с шумящими за окном деревьями, едва ли разбавляет безмолвие. Сипло завывает ветер, кто знает, может, оказав мне помощь, они нашли шанс всеобще осудить меня? Я демонстративно смотрю на часы, все еще держа руки задранными кверху, и участливо киваю: – Ты подумай, подумай. Время пока есть. А ответа нет. Ну же, Шкипер. Ведь тобой нельзя манипулировать, угрожая твоей жизни. Ты не дрогнешь, когда твоей колотящейся пульсом сонной артерии коснется острие ножа. Тебя не заставить болью – ты слишком, безрассудно храбр для этого. Ты не постоишь за ценой, защищая кого-то, будешь готов отдать жизнь. Не просто так созвучны «глупец» и «храбрец». Ты столь же безудержно добр. Ты слишком легко привязываешься к тем, к кому не нужно, уж я-то знаю. «Близкие» люди – Ахиллесова пята отважного солдата. Ну, на что ты готов, чтобы спасти чужую жизнь? Вспышка. Ослепительная вспышка озаряет комнату, резкой линией вычерчивая из темноты силуэты мебели. Секундная пауза и нервы натянутой струной дрожат стеклами в окнах. Наконец, все вновь погружается во мрак. В общем шуме дождя и едва различимом стуке стрелок я слышу, как в панике мечутся мысли в голове старого приятеля. Но внешнее волнение его я могу различить лишь по этому малоприметному блеску в синих глазах. Приятно осознавать, что я один из немногих в курсе этих деталей. – Ты псих, Ганс. – Знаю. Почему-то сейчас тихие голоса обращаются в излишество в общем шуме. Сейчас вполне можно обойтись и без них, не нарушая хрупкую паутину атмосферы молчания. – Ты хоть понимаешь, что поплатишься за это шкурой? – Определенно. Но чуть позже. Рука любимейшего неприятеля вздрагивает, палец соскальзывает, пробуждая экран. Холодный свет роняет блик на лицо, прибавляя еще один мазок бледности к картине, окончательно перекрывающий температурную красноту. Пистолет, упирающийся в мою грудь, опускается. Медленно, плавно, но решительно. Резкие движения тут, и вправду, излишни. Разгоняют специфический шарм. Я опускаю руки и делаю два шага вперед, и дыхание обрывается на моей щеке. Мне кажется, я нутром ощущаю эту волну иступленной ярости, в которой каменеет тело врага. – Держи язык за зубами. Давлюсь усмешкой, настолько актуальна эта фраза сейчас. Не могу отвести взгляда от поджатых сухих и потрескавшихся губ. Честно завожу руки за спину, тянусь вперед, словно маленькая девочка за желанной конфеткой, вероломно разрушаю границы интимного пространства. Возможно, сейчас я призываю по свою участь гром и молнии, искрящимися букетами готовые поразить меня. Нежное касание уголка рта как ненавязчивое напоминание, побуждение к действию, и губы принужденно расслабляются. Вспышка. Под грохотом грома содрогается весь мир. Весь мир моего дорогого противника и тело солдата, одним ментальным усилием удерживающее рефлексы. А губы, чеканящие резкие команды, сурово отчитывающие за провинности, произносящие скупые похвалы и твердящие нормы морали, сминаются под моими, как все те до них. Губы самого обычного мужского типажа, каких тысячи, отличные лишь тем самым вкусом, что изысканней и желанней блюда лучшего шеф-повара града любви. Вкус, распробовать который навряд ли могли те десятки прошлых женщин. Ведь это их дефензива отношений – давать лишь жалкую толику вожделенного, чтобы оставаться вожделенными. Шкипер, понимаешь ли ты, что творишь?.. Сладкий и терпкий вкусы, кофе и сироп от кашля вкупе c чем-то тем, специфическим, особенным. Мягкая, податливая кожа, чуть облезшая после температурного бреда. Я ощущаю под губами ее крохотные обкусанные ворсинки. Кусать губы просто по привычке – неужели это у него осталось до сих пор? Вспышка. Секундное промедление. Грохот, обрушивающийся на наши плечи ломающимся юношеским голоском: – Шкипер? Момент – и мы отскакиваем друг от друга. В темноте, в очередной раз заползшей через окна и обволакивающей комнату, на полу у распахнутых дверей загорается квадрат слепящего желтого света. Из него вырастает длинная черная тень. – Сэ-эр?.. Кажется, самую долгую паузу выдерживают на сцене в русской постановке «Ревизор»… Что сказать, слабаки! – Рядовой, ты? – отмирает первым Шкипер, с ног до головы ощупывая невредимого паренька полубезумным взглядом. Почему-то, не скажу точно почему, этот план мне с самого начала казался глупым. Красивым, но глупым. Я никогда не умел составлять планы серьезных операций – рассчитывал все, но в главном просчитывался. Ну какой из меня злодей? Вспышка. Свет, что дезориентирует в пространстве. Грохот залпа тысячи орудий, и все снова тонет во мраке. Занавес.