love everything you do

— эдик! ну ты дурак? — стряхнув с лица соленые капли — ребёнок никак не перестает плескаться, — антон задирает голову и хмурится. солнце уже садится: блестящий в оранжевых лучах выграновский выглядит слишком красивым, чтобы злиться на него. абсолютно счастливый и не перестающий смеяться, он падает рядом на мокрый песок, подгибая одно колено и удовлетворенно вздыхая. шастун торопливо отряхивается, чувствуя себя мокрым щенком, убирает влажные волосы со лба и пихает его ногой в бок. — не беси меня, а, — показав язык, антон фыркает и демонстративно отворачивается, утопив ноги в еще теплом песке почти у самой воды. — доиграешься, я тебе… — откусишь что-нибудь? — выграновский распускает руки, подтягивая его за майку, бесцеремонно и беспощадно, чтобы шастун рухнул рядом и растянулся без возможности встать. — чет не очень твои угрозы работают, в курсе? поскорее вскочив на локти, чтобы не вымывать потом из волос мешок песка, антон шлепает его по груди ладонью и снова фыркает, пытаясь спрятать улыбку. невозможно не улыбаться, когда тут такое… зрелище. эд редко выглядит таким счастливым, но в последнюю неделю ничего, кроме бесконечной радости, на его лице нет. может, море на него так действует, а может быть просто детство в одном месте играет, что успокоиться никак не может. шастун вредничает, негодует, но внутри согласен с тем, что «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало» — очень мудрая фраза. даже в отношении них, тридцатилетних детей, она тоже вполне себе имеет место быть. ткнув его в обгоревший нос, антон ведет вверх по переносице, одухотворенно вздыхает, не прекращая любоваться, а потом со всей дури щелкает его в лоб. — эй! — разморенный лаской эд поднимается, отряхиваясь и потирая ушибленное место под громкий смех. от того, что он недовольно щурится и хмурит брови, фирменный грозный взгляд становится еще более смешным и ненастоящим, чем обычно. — ну ты че! — я предупреждал, моя месть будет страшной… нет, ну, давай не.! — он успевает прикрыться ладонями от атакующего щекоткой выграновского, но получается все равно плохо — все попытки спастись заканчиваются очередным падением на спину. потеряв равновесие, эд шлепается прямо так, сверху на страдающего антона, продолжая щекотать его под задравшейся футболкой. не то чтобы он слишком боялся, когда его щекочут, но у чужих рук к этому какой-то особенный и необъяснимый талант, потому что крышу сносит моментально. шастун смеется и кричит, пытаясь отбиться, но под весом, прижимающим его обратно к земле всем телом, ничего не работает. схватившись за ворот растянутой майки, антон ухищряется и подтягивает его к себе ближе, а потом торопливо целует, как получается, смазано и со смехом в губы. единственный работающий метод еще никогда не подводил его: выграновский подвисает на пару секунд и облизывает соленые губы, глупо хлопая ресницами. — успокоился? время останавливается в этот момент и не хочет снова шевелиться совершенно. бесполезно продолжая смотреть в голубые глаза, шастун приподнимает голову, пытаясь оценить свое положение, но тут же падает обратно. сердце стучит где-то в горле, отдаваясь разлетающимися в животе бабочками — то ли это от пальцев, которые до сих пор держат его за талию, то ли правда что-то в голове переклинило. эд снова улыбается — слишком ярко, чтобы смотреть, и чересчур красиво, чтобы упустить хотя бы секунду. антон неосознанно зеркалит его, прикрывает глаза и бессмысленно смеется, придерживая чужие бедра, чтобы не свалился. вода не достанет до ног, но когда получается упереться ступнями в песок, он уже холодный и мокрый. — полчаса сидим тут, надо обратно идти, а то щас берег остынет и мы… чтобы не мешал наслаждаться моментом, шастун снова тянет выграновского за майку к себе и целует, пока воздух не закончится. явно смущённый и слегка непонимающий, что происходит, эд опускает глаза куда-то вниз и даже не шевелится. неудивительно, что никто не верит в его образ, когда вывести из привычного состояния можно даже самой простой и обычной вещью. сколько лет они вместе? пять? жизнь идет, а они оба совсем не меняются. ведут себя так, будто им по четыре года, и их только что выпустили из ненавистного детского садика, где дают молочный суп и противный кисель. антон аккуратно приподнимается, хлопая по месту рядом с собой и приглашая эдика усесться нормально. как-то у них не особо получается в романтику, если честно… — ты такой глупый, ты знаешь, — дождавшись, пока он усядется, антон без зазрения совести укладывает голову на теплое плечо и поджимает колени, приобняв их одной рукой. другой нащупывает ладонь эда, до сих пребывающего в прострации, и прижимает к себе. — самый глупый на свете. — если я самый глупый, то кто тогда ты? — выграновский фыркает, поглаживая большим пальцем по сцепленным ладоням, а другой уперевшись в песок. — сам такой. — да и я тоже глупый, — шастун смеется — в какой раз за вечер, — утыкаясь носом в ткань, пахнущую солью, и морщит нос, — раз среди семи миллиардов человек выбрал тебя… нет, эдик, не надо! стой!..