Cinder Ella

В носу противно свербело. Именно надоедливый, никак не проходящий зуд ее и разбудил. Не то чтобы это было такой уж трагедией — снилась все равно какая-то муть, как и обычно, впрочем. С трудом разлепив будто склеенные веки, Элла попыталась повернуть голову так, чтобы та не развалилась на куски. Виски ломило, во рту всю ночь опорожнялись кошки, судя по привкусу, а глаза никак не хотели выполнять свое прямое предназначение — смотреть. Сфокусировавшись наконец на неприятно плывущей картинке, Элла негромко фыркнула — можно было и не напрягаться: прямо перед ней оказался вытертый коврик, весь в пыли и золе. Точнее, не перед ней, а под. Опять вырубилась возле камина, значит. Приложив некоторые усилия, она заставила свое несчастное тело двигаться и перевернулась на спину. И тут же тихо заскулила — организм отомстил приступом тошноты и головокружения за вчерашнюю, наверняка эпичную ночь. Жаль, помнилось ей с того немного. Сплошные обрывки: одна забегаловка, затем другая, какие-то лица, руки, вонь потного тела… Ничего необычного, по крайней мере. «Вот что значит сидеть на одном месте слишком долго», — насупившись, подумала она. Не то чтобы недолго что-то меняло, правда, но о том думать не стоило — все равно бесполезно, это Элла поняла уже давно. Если ты уродец, то им и сдохнешь, и неважно, снаружи твое уродство или внутри. Второе даже хуже — окружающие тебя дебилы обычно упорно пытаются чего-то там от тебя потребовать. Приличного поведения, например. Идиоты. — А вот и наша Золушка проснулась. Вся в золе, как полагается, — съехидничал откуда-то сверху низкий как для женщины, насквозь прокуренный голос, а затем и прилагающееся к нему уродливое, все в ранних морщинах лицо вплыло в поле ее все еще нечеткого зрения. Мамочка Лив, легка на помине, чтоб ей две недели икалось! — Отъебись, — буркнула Элла в ответ, осторожно перекатываясь на бок. Полежав так пару секунд и обнаружив, что внутренности вроде бы не пытаются выбраться наружу через рот, а всего лишь завели хоровод вокруг позвоночника, она начала вставать. Медленно и размеренно. — Слышь, ты, сопля зеленорожая, будешь тявкать — останешься здесь. И не вечером, нет, вечером ты, бесполезная куча дерьма, и так никуда не пойдешь, а совсем! Заебала! — последнее Лив выкрикнула уже из-за закрывающейся двери в столовую. Что? — Что? — повторила Элла вголос, неожиданно оказываясь стоящей относительно прямо, пусть и не совсем твердо на ногах. Даже тошнота и головная боль притихли, пораженные, видимо, ничуть не меньше ее самой. — Эй, мам Лив, ты же пошутила, да? Мама Лив?.. Ответа не было, потому что задавала свои растерянные вопросы Элла уже пустой комнате — Лив не посчитала ее жалкий лепет стоящим своего возвращения. Не так уж и удивительно, прошипел в голове настойчивый и такой знакомый голос, тот самый, который всю жизнь твердил ей, какое она убожество, ничтожество и вообще — ошибка природы, с какой стороны ни посмотри. Когда-нибудь это должно было случиться. Когда-нибудь она должна была надоесть и приемной семье, если уж даже родной по душе никогда не приходилась. Когда-нибудь… Но почему, почему это должно было случиться именно сейчас?! Блять.

***

Тихо ругнувшись под нос, Элла бросила очередную подделку в неуклонно растущую кучу справа. Слева располагалась куча, а точнее, кучка гораздо меньших размеров — настоящие (или хотя бы стоящие чего-нибудь) вещи. В каждом гребаном месте, где бы они ни оседали на сколько-нибудь долгое время, история повторялась: местная шушера всегда их чуяла. Верно, примерно так же, как мелкие хищники чуют появление крупного, более опасного зверя. Или как акула — кровь. Не то чтобы их присутствие обязательно сопровождалось кровопролитием. Нет, не обязательно совсем. Но — возможно. А что может быть притягательнее возможности для тех, кто и помыслить о чем-то крупнее порезанных карманов раньше боялся? Да и цену за хорошие вещи они всегда давали справедливую. И только краткость их пребывания спасала их от мести разъяренных местных воротил. Это — и еще та самая кровь, а точнее, возможность. Все знали маму Лив и троих ее дочерей. По крайней мере все, кому полагалось знать. Вот и несли местные воришки, пользуясь редким случаем, кто что в запасе имел. Пройдет проверку — цена будет заплачена. Нет?.. Ну, на нет и спроса нет. Элла даже гордилась тем, что глаз у нее лучше, чем у других, наметан: сразу подделку видит. Знала бы, что однажды ее оставят дома, как неумеху сопливую, одну разбирать груды притащенного хлама, пока сестры будут дело делать, одни побрякушки бы в кучу полезного кидала! Сучки бессовестные! Все трое, с мамашей вкупе! Даже папу Мика, который шумные сборища ненавидел больше, чем вампир — святую воду, с собой прихватили. Ну да, да, для общей картины полезно, но ей бы хоть не так тоскно было в этом старом барахле с ним ковыряться! Бляди! — Если не способна хоть перед делом сдержаться и не ухайдокаться в хлам, то и сиди тут теперь, отделяй зерна от плевел, — передразнила она нарочито грубым голосом наставление мамы Лив и, вконец обозлившись, швырнула следующую побрякушку прямо в дверь напротив. Ту самую, через которую вышли эти три лицемерные потаскухи. Лицемерные — потому что прекрасно знали, что она все равно лучше. Даже с больной с бодуна головой — лучше. По крайней мере в деле. Насчет остального… Мда, иногда лучше промолчать. Едва слышно скрипнув, дверь открылась, и в образовавшуюся щель с опаской просунулась встрепанная голова с массой коротких черных кудряшек. — Элла? — Заходи, чего топчешься? — буркнула Элла, возвращаясь к своему высокоинтеллектуальному занятию. Учитывая, что в этом конкретном городе они задержались дольше, чем на три месяца, «отделять зерна от плевел» ей предстояло еще ой как долго… — Пришла попялиться на редкое зрелище: Золушка за черновой работой? — Оцениваю свои шансы получить по лбу чем-то тяжелым, — легко усмехнувшись, ответила гостья и, по всей видимости, посчитав те самые шансы достаточно низкими, летящей походкой впорхнула в комнату. Плюхнувшись на скрипучий диван, удостоившийся на старости лет места в кладовой, она старательно расправила полы короткой юбки, провела ладонями с безупречным маникюром по своим торчащим в разные стороны волосам и лишь затем продолжила: — И нет, никакое зрелище меня не интересовало… Ну, может, чуть-чуть… Все-таки, согласись, когда еще такое увидишь: ты — и перебираешь все это… всю эту… это, короче, чем бы оно ни было, да еще и в одиночку! Да еще в то время, когда вся твоя семейка занята самой серьезной, самой последней рекогносцировкой перед днем, а точнее, ночью икс! — Реко… чего? Вот все любила Элла в маленькой, изящной мулатке-хохотушке Роуз, кроме ее пристрастия к заумным словечкам. Крайне нездорового, если б кто спросил ее мнение. Потому как зачем ломать себе язык, а другим — мозги? Садизм какой-то, не иначе! Роуз небрежно махнула рукой: — Неважно! Важно то, что я пришла сюда не затем, чтобы на тебя полюбоваться. Или посмеяться. Или еще что-то такое. Я пришла потому, что у меня есть план! — У Феи есть план, какая неожиданность. — Элла даже голову не подняла. Кто не знал о планах Феечки? Определение «сумасшедшие» даже не могло считаться началом их описания. Нет, с техникой и всем, что к ней прилагалось, Фея всегда была на ты, за что и получила свое прозвище, в конце концов. Но вот в остальном… Да, как и в случае с самой Эллой — иногда лучше и вправду промолчать. — Нет, Эл, ты послушай…

***

Спустя полтора часа, стоя у парадной лестницы, ведущей к центральному входу в особняк местного богача, «уважаемого человека» и по совместительству их цели в этом путешествии, Элла пыталась справиться с подозрением, что слушать все-таки не стоило. Спустя еще полчаса, танцуя с сыном упомянутого «уважаемого человека», она была в этом почти уверена. Но Роуз умела та-а-ак говорить… И ее доводы в кои-то веки звучали всего лишь чуточку сумасшедше. Ну что могло быть сложного в том, чтобы войти, охмурить, затащить в спальню, опоить, а затем, воспользовавшись любезно организованным Феей «окном» в безопасности, забрать требуемое и тихо уйти до полуночи? Заодно и семейке своей ебучей носы утереть: пока они там корячатся, только-только детали плана обтесывая, она тут все одним махом сделает! Наверное, стоило вспомнить о бесплатном сыре в мышеловке и прочих прелестях простых подходов. Мда, наверное… Вот только всем известно, когда имеют привычку приходить умные мысли. Может, дело было в ее долбаном похмелье, все еще туманившем голову, заставляющем ее переходить от вспышек оптимизма с безмерной верой в собственные силы к черным ямам злобного раздражения и апатии в течение одной-двух секунд. Может — в том, что у нее слишком долго не было мужика. Ну, так, чтобы по-трезвому, чтобы помнить хотя бы, как его звали на утро, если не все подробности ночи. А может… Может, она и вправду никчемная, бездарная дура, лишь благодаря какому-то чуду продержавшаяся на плаву так долго. Как бы там ни было, но все пошло не так еще в тот момент, когда к ней подошел совсем не сам «уважаемый человек», а его сын, Эмиль. Высокий, темноволосый, стройный и мускулистый, с карими с поволокой глазами и беспечной белозубой улыбкой голливудского актера, он казался сошедшим с обложки журнала, мечтой любой соплюшки от двенадцати лет и старше. Но никак не ее! Вот только что-то пошло не так. Точнее, все пошло по пизде. А еще точнее — по ее собственной и в самом прямом смысле. Недаром мама Лив всегда говорила, что неудовлетворенная женщина — это опасный монстр, причем часто и для самой себя тоже. Нет, она все еще могла опоить хотя бы его, пробраться в спальню его отца и… Жаль только, помешанный на спорте парень с картинки совсем не признавал выпивки. И даже воды не хотел. А череп у него оказался под стать тренированному телу — злоебуче крепким. Уже улепетывая на всех парах из особняка, она наконец полностью, на все ебаные сто пятьдесят процентов уверилась, что слушать Фею ей не стоило ни в коем случае. В потной руке она сжимала до побелевших костяшек браслет, ради которого и был затеян весь сыр-бор. Очень, очень старый и баснословно дорогой браслет, но все же — просто побрякушка, если бы кто спросил ее мнение, но никто не спрашивал, никогда. Где-то на бесконечных лестницах позади валялась ее изящная, пошитая на заказ туфелька, за которую она отвалила столько денег, что и сказать было страшно, особенно маме Лив. Она и не говорила. Не то чтобы та сама не знала, на что ее самое непутевое чадо тратит огромную часть заработанных тяжким трудом воровства денег. «У всех свои слабости», — отшучивалась Элла на укоризненный взгляд и шла заказывать очередную безумно дорогую, но и бесконечно прекрасную пару. Вот предупреждали же ее, что любая слабость однажды может вылезти боком! Если б она только слушала… Сегодня две ее слабости сыграли с ней злую шутку: пристрастие к обуви как произведению искусства и склонность пить и нюхать слишком много, невзирая на время, место и последствия. Мужчин она в список не включила, списав произошедшее с Эмилем на временное помутнение рассудка, вызванное суровым бодуном. Она сумела заполучить браслет. Она успела выбраться из дома до полуночи. Да и то, что хозяевам дома прекрасно известно, кто именно их обокрал, не значило ровным счетом ничего. В конце концов, даже если бы все пошло по плану, то сплюсовать два и два и получить в итоге четыре, то есть четкое понимание, что есть какая-то связь между миловидной блондинкой, с которой накануне пошел в постель (где и вырубился), и пропавшим браслетом, за которым охотятся все мало-мальски уважающие себя коллекционеры мира, не так уж сложно. Но вот ее туфелька… Туфелька, которую мог пошить только проверенный мастер… Чертова злоебучая туфелька, по которой можно вычислить их настоящий дом!.. Все действительно пошло по пизде, окончательно и бесповоротно.

***

Уходила она не оглядываясь. Где-то вдалеке уже выли сирены пожарных, полицейских и скорых, а каждый куст, коварно нечетко освещенный бушующим позади пламенем, казался пристанищем верных прихвостней «уважаемого человека». Или его сына. Судя по тому, как тот ругался, пытаясь догнать ее в хитросплетениях коридоров особняка, нрав у сынули вряд ли полегче папочкиного будет. Нужно было сваливать как можно быстрее. Бежать. Не то чтобы в этом было что-то такое уж новое — не одно их дело и раньше шло не совсем так, как хотелось. И всегда в таком случае за спиной пылал пожар — если не их временное жилище, то место работы с кровавыми следами испепелить следовало. Так что знакомо, почти привычно. Кроме одной детали. Точнее, пяти. Семья Вильямсов состояла из пяти человек, ровно столько должны были найти тел, чтобы она могла хотя бы понадеяться, что, посчитав мертвой, ее оставят в покое. Пустой сгоревший дом никого не удовлетворил бы в этот раз. Сгоревший дом с меньшим числом трупов — тоже. Да и никто на самом деле не заставлял маму Лив назначать ей наказание, еще и в такой ответственный вечер, сестер с отцом — с этим молчаливо соглашаться, а Феечку — являться со своим злоебучим «гениальным» планом. Все получили по заслугам, сами виноваты. Могли ведь и вправду бросить, как мама Лив грозилась. Теперь не бросят точно. Вечная память, земля пеплом, и что там еще полагалось. Наверное, скорбеть, но до такого извращения она не доходила никогда, и сейчас начинать не собиралась. Как сказал когда-то еще детдомовский мозгоправ, когда думал, что она не слышит, страсть к поджогам неизлечима. И где одна семья, там и вторая… В конце концов, Золушкой ее в нежном возрасте тринадцати лет не за привычку вырубаться по пьяни у камина прозвали.