Да будет свет!

      Садитесь поближе, я расскажу вам историю о чудище русом с битой огромной да кастетом, по наследству от деда перейдённом, и о принце чернобровом, нежном, что приобрёл заикание…       Она была горяча. Четыре привода в полицию, и это ещё не успел сентябрь толком начаться. Она была горяча настолько, что если бы была птицей, то непременно фениксом. Каждый раз восставала из пепла, пепла от сигарет, что скуривал товарищ участковый, составляя очередной протокол. Было время, когда сначала заходила бита, а потом появлялась на пороге она собственной персоной. И на все замечания старших об отсутствии в ней хоть капли (да что там капли? капелюшки!) женственности и порядочности делала такой бесподобный реверанс, что он обязательно заканчивался гордо вздёрнутым средним пальцем.       Резкая в высказываниях и дерзкая в действиях девица была настоящей грозой района, и каждая тварь дрожащая знала, что если она перекинула в другую сторону свои русые волосы, то лучшим решением было звонить в ритуальные услуги. Она думала, что если на пути будет стена, она её проломит. Готовая и шею свернуть тому, кто мешал ей, она споткнулась лишь об одного, того, кто заставил её ощутить долбанных бабочек в животе и саму порхать как бабочка. Спасибо, что не ночная.       Тот день она запомнит на всю оставшуюся жизнь. С самого утра всё пошло не так, как надо: какая-то молчавшая ранее шавка решила объявить себя целым львом, но подлую натуру не запрячешь просто так. Выхода у неё не было: пятнадцать на троих — это не шутки. Чувствуя, как лёгкие прилипли к спине, а рёбра трещали, как угли для шашлыка, она вползла в колледж. Ноги бы её тут не было, но последнее китайское предупреждение могло стать точно последним, а вылететь из колледжа и «остаться без сносной льготной жрачки» в её планы не входило. Склизкие взгляды облепили её покрытое синяками тело. Кое-как ковыляя ногами, она первым делом решила посетить медицинский кабинет, где её имя считалось статьёй расходов — расходов на бинты, йод и обезболивающие.    — О, смотри, идёт, опять вся побитая, — шикнула девчонка курсом младше.     — Заткнись, пожалуйста, — взмолилась её подружка и, подхватив за руку свою одногруппницу с длинным языком, который решил найти им приключения на пятую точку, поспешила удалиться.         «Как же вы заебали. Как же вы заебали» — как набат грохало в её русой голове. Спасительный звонок разогнал ненужных зрителей, и она со вздохом облегчения поползла дальше. Постоянно приходилось останавливаться, чтобы не сдохнуть прямо в противном неотремонтированном коридоре. И дышать было так трудно, что она хваталась за стены.   — А где Анжела? — вырвалось из неё и полетело кровавым плевком прямо на пол.   — Не-не знаю, — молодой человек чуть помладше её самой, худощавый, высокий и чёрноволосый, испуганно посмотрел на неё. Он пришёл в медпункт из-за низкого давления, но видок приползшей сюда же «дамы» давление ему явно поднял.   — Опять где-то шароёбится, — она брякнулась на лавочку, стоявшую возле стены, вытянула ноги и заскулила. — Ебать-копать, конечно, — прикрыв один глаз, она взглянула на свои разбитые коленки. — Будто на ковре сосала не вставая.         Нежный ошеломлённый до боли юноша вжался весь сам в себя и попытался слиться со стеной, такой же розовой, как его запылавшие от слов девушки щёчки. Она повернула голову к нему, как поломанный механизм, и опять прошипела.   — Я сейчас сдохну, — заключила она.   — Н-не надо, — прошептал молодой человек и придвинулся в волнении поближе.   — Ну, как не надо? — с  укором возразила она. — Если не надо, то подними свою задницу и подай хотя бы йод.         Понимая мозгом, что если не выполнить эту «просьбу», можно оказаться в таком же состоянии, как и девушка перед ним, он подскочил и взял с полки коричневый бутылёк, предварительно проверив, есть ли там хоть что-то, щедро выделенное государством. Йод был.   — Будет немного больно, — предупредил очень тихим голосочком юноша.   — Охуеть, не знала, — засмеялась она, и йод полился на её повидавшую виды коленку. Передать её слова не получится, поэтому мы переключимся на хиты 80-х, чтобы не ранить ваши уши. Играет Felicità итальянского дуэта Аль Бано и Ромины Паэур…   — Больше йода нет, — прошептал юноша и непроизвольно подул на коленку пострадавшей.   — Как там тебя зовут? — зажмурив глаза, спросила она так, будто спрашивала до этого, а ей не ответили. Она бросила на него, дувшего на её коленку с таким старанием, взгляд, полный недоумения. Никогда ранее ей не доводилось ощущать такую жалкую заботу на себе. Чёрная чёлка лезла ему в глаза, но он дул, дул так, как дуют в последний раз.   — Евлампий, — прошептал молодой человек и сглотнул от страха. Неужели она убьёт его за то, что йод щиплет?   — Чего, блять? — у неё даже второе дыхание проснулось, и она уставилась на нового знакомого. —  У тебя там родители ку-ку, что ли?   — Попрошу не выражаться о моих родителях, — возразил он, но не очень уверенно, и она захохотала.   — Евлампий, охуеть — не встать… Я тебя запомню.       И она запомнила сутулого худощавого Евлампия с копной чёрных неуклюже уложенных волос и дебильным зелёным галстуком. Запомнила так, что искала его взглядом среди серой массы одногруппников и однокурсников. А найти было сложнее, чем второй носок для стирки. Его заикавшаяся с того дня душенька просиживала свои отглаженные со стрелочками брюки в библиотеке, в то время как она понятия не имела, что в их «шараге» вообще есть библио… чего?         И судьба вновь свела их, только зимой, когда он прекрасной снежинкой полетел прямо на неё со скользкой нечищеной лестницы колледжа. Любовь нечаянно нагрянет… и упадёт на тебя шестидесятикилограммовой тушей. Он и пытался было быстро подняться, да не получалось, её нога слишком крепко обхватила его. И вновь холодок прошёлся по его спине, а он только перестал просыпаться от кошмаров с ней в главной роли. Он готов был поклясться, что видел, как госпожа Смерть присела на бордюрчик и помахала ему костлявой ручкой.   — Ты меня боишься, что ли? — быстро сообразила она.   — Я хотел бы встать, — пролепетал он, не смотря ей в глаза.   — Вставай, кто ж не даёт? — она убрала с него ногу, и он поднялся. Её решением было полежать ещё вот так и понаблюдать в кои-то веке за падающими снежинками декабрьским вечером, но протянутая ей рука ввела её в ступор.   — Если ты будешь так лежать, то заболеешь, — сказал он уже увереннее. — Анжела ушла в декрет. Лечить тебя некому.   — Ты меня вылечишь, — схватившись за его руку, она поднялась на ноги и подумала, что сошла с ума.   — Что, прости? — смущённо спросил он, всё ещё не смотря ей в глаза.   — Меня Оля зовут, — впервые она улыбнулась. «Хрен знает, чему» — заключила она.         Весь несчастный вид Евлампия говорил о том, что он не рад знакомству, и только мысль о том, что завтра начнутся каникулы, успокаивала его. А она тоже подумала, что страдать такой «хернёй», какой страдала она сейчас, не несёт никакого смысла. И каникулы пролетели, а мысли о неуклюжем Евлампии так и не прошли из её головы, и она хотела себя побить той самой битой, что всё чаще оставалась, нетронутой, лишь бы не чувствовать себя глупым мотыльком, летящим к своей любимой лампе.       И так, после каникул, то ли сон, то ли виденье, но Ольга увязалась хвостиком за Евлампием. Преподаватели ревели горькими слезами, видя, как ужасающий русый паук оплетает путами разврата их прекрасного отличника, не комсомольца, немного красавца и почти не спортсмена Евлампия. А он понять искренне не мог, что ей от него надо. Но на место панических атак при виде улыбающейся Ольги пришло какое-то нежное спокойствие, словно на хлеб ровным слоем с первого раза намазался кусок масла. Его трудовые будни дополнились прекрасной рутиной — Ольгой под боком, которая оказалась на удивление отличным слушателем. А она и слушала. Слушала всё, что он говорил, хотя почти «ни хрена» не понимала. Но ей так нравился его красивый поставленным множеством конференций голос, что она терялась в нём.   — Будешь бутерброд? — он протянул ей контейнер, когда они в очередной раз в окно между парами (его парами) сидели в отдалённом уголочке коридора второго этажа. — Ты, наверное, не ела.   Он вложил ей в руки контейнер, и она почувствовала, как хочет плакать. Реветь настоящей белугой. С семьёй, состоявшей из потомственных алкоголиков, она никак не могла ощутить хотя бы толику той заботы, что ей, не осознавая, дарил Евлампий, которого она ласково звала «Лампой». Он и правда светил ей в этой жизни, окрашенной в мерзкий серый, он грел её одним лишь присутствием рядом.     — Я, кажется, влюбилась в тебя, Лампа.       Он любил обнять её со спины, пусть два раза и поцеловал асфальт, когда она от неожиданности попутала его с врагом. А она любила приносить ему леденцы, где-то услышав, что сахар помогает мыслительной деятельности. Боясь, что её засмеют её же знакомые, он почти никогда не трогал её на людях, но она хватала его руку и засовывала к себе в карман толстовки, смотря волком на всех, кто хоть как-то мог позариться на её Лампу. И вопреки всему, вопреки мерзким упрёкам старших, она не отравляла его существование, а наоборот даже сама стала чуточку лучше: средний балл её оценок сместился с 2,44 на 3,00. Это ли не чудо?   — Ты чё, блять? Самый умный? — толчок в плечо, и Евлампий почти отлетел к стене возле курилки. Трое парней и пара девушек смотрели на него, как на незначительную мошку, которую раздавить и мизинцем можно.    — Слушай, дай я ему въебу, — возмутился один из них. — Бесит. Ты чего с нашей Олькой ошиваешься рядом?   — Она тебе не Олька, — прохрипел Евлампий, вытирая кровь с губы от удара.   — Ты там чё вякаешь? — вступил в пренеприятнейший разговор третий. Евлампий знал, что контингент, окружавший Ольгу, был очень резким и несговорчивым, и такие разборки были всего лишь делом времени, но как же его бесило, что они произносят её имя так.   — Ну всё, суки! Я сейчас выпотрошу вас к ебени-матери! — раздался крик сзади, и удар ногой прилетел прямо по хребту тому, кто недавно ударил Евлампия, вжавшегося в стену. Ольга была фурией, была валькирией! Как против лома нет приёма, так и против влюблённой разъярённой женщины не было никакого способа остановить её пожар. Он наконец-то осознал, почему Ольга носила короткую стрижку, когда она намотала чужие волосы на кулак и вдарила перекошенное лицо девушки в землю. Схватив Лампу за руку, она бежала прочь с поля битвы, громко заливаясь смехом, а он искренне не понимал, чему она смеётся, но был рад видеть её рядом, живой и здоровой.       Она любила в нём всё, и он отвечал ей тем же. Часами она могла наблюдать за ним, как он в комнате её общежития пишет свои конспекты, и изредка она прерывалась на свою учёбу, которая, благодаря Евлампию, стала немного в радость. Пообещав ему, что она скоро бросит курить, Ольга набрала побольше дыма в лёгкие, чтобы, как на красивых картинках по тегу «подъездная романтика», выдохнуть его в лицо Лампе, но стоило ей посмотреть в его прекрасные глаза, как она закашлялась от смущения, и дым полетел кто в лес, кто по дрова.   — Ты бросишь курить?   — Уже бросила.       Она никогда не боялась ничего, потому что могла защитить их обоих, но когда он сказал, что хочет познакомить её с родителями, у неё натурально подкосились ноги и глаза забегали так, как бегали на допросе у товарища участкового. Что за бред? Ей никак нельзя было знакомиться с его родителями!   — Мне нечего надеть, не надо, я не пойду, — скороговоркой бубнила она, стараясь не смотреть ему в глаза, но он и слышать ничего не желал.         Однако семья образцово-показательного отличника и правда была несколько не в восторге от пассии своего сына. Мама сползла по стенке, чуть не отдав богу душу, а папа, как заведённый, уже третий раз накапывал двадцать капель то валерианы, то пустырника. Ольга ушла. Ушла так, что ощутила невыносимый холод пустоты. Как цыплёнок, мирно сопевший под включённой лампой, и поневоле оказавшийся в высокой траве. Она была потеряна, она была сломлена. «Наигрались, и хватит!» —  подумалось ей. Как можно было так глупо предположить, что она заслуживает хоть частичку счастья?   — Оля! Я люблю тебя!           Она никогда не любила своё имя. Оно казалось ей грубым и неуклюжим.  Но как же ей хотелось ещё раз услышать его. Её Лампа стоял в метрах пятнадцати от неё, тяжело дышавший, запыхавшийся от бега в наспех надетых кроссовках.   — Я люблю тебя, ты слышишь?!   — Слышу-слышу, — большими пальцами она потёрла заслезившиеся глаза.         Большие девочки не плачут. Всё снова будет так, как надо. Он будет играть ей на своём синтезаторе какие-то ноктюрны, а она будет смотреть на него и находить в его прекрасном лице вновь и вновь какие-то чудесные детали. Он будет обнимать её со спины и прятать от неё биту, а она будет ждать его с пар, положив на колени контейнер с его любимыми бутербродами.    — Я люблю тебя, Лампа.