Макаровские

16. Лена ушла, как бы попоэтичнее сказать, с дуновением ветра? Она упорхнула, оставив меня в темноте и холоде. Извечно мигающая лампочка над крыльцом погасла тоже с ее уходом. Ленка ушла, забрав с собой тепло и свет. Я постояла, вглядываясь в черное небо и считая звездочки. Их было много. Так много, что у меня устала шея. Странно приятное ощущение оставила после себя Тузова, но я почему-то знала, что ещё и последнее. Что больше мы с ней не увидимся, не поговорим, не обнимемся… Что это вообще было? Почему я буквально растворилась в ней, доверилась? Горький осадочек почувствовался в горле, я потянулась за сигаретой, чтобы хоть как-то его перебить. Последняя? Может, просто провалилась на дно? Я с сожалением пошарила и коробочку и карман — пусто. Ну, что ж теперь, значит, эта будет самая сладкая. Секунда, и во тьме всполохнулось пламя зажигалки. Огонек облизнул кончик папиросы, ударил дымом в нос. Я чихнула. Заболеть на морозе не хотелось бы, но желание сделать тяжку и не словить из-за этого упреков бабушки взяло вверх. Я уже поднесла сигарету к губам, как вдруг раздался оглушительный грохот. Взгляд отчего-то взметнулся вверх, к окнам. Маленькая рама кухни еще раз ударилась о кирпич, стекло треснуло и с новым порывом полетело вниз. Я еле успела отпрыгнуть, как в ногах рассыпался тонкий треугольный кусок. А вздрогнула я ещё, так как это окно было нашим, и, как в подтверждение мысли, из квартиры донесся крик бабушки. Потом ветер вырвал занавеску, и она, словно приведение, заплясала в слоях воздуха. — Что-то случилось, что-то точно там случилось! — чуть ли не в назревающей истерике шептала я, но не могла сдвинуться с места. Перед глазами возникла пелена. Очнулась я только тогда, когда бежала по лестнице. Сердце отдавалось в висках и горле, воздух не шел в лёгкие, ноги ужасно болели. Выскочив на площадку перед квартирой, я заметила, что разбила коленку. Луна заглядывала через мутное стекло и освещало кровавые подтеки. Оступилась? Нос хотя бы цел? Я провела тыльной стороной ладони по лицу. Развела грязь и внезапные слезы по щекам, откуда-то прилетел запах нежных духов Ленки… Я резко рванула дверь квартиры, она в свою очередь оказалась не заперта. Яркий свет люстры, висящей в коридоре, больно ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Два шага я сделала вслепую. — О, вот и Асенька, — донеслась ласковая и совсем не испуганная интонация бабушки. — Я уж идти тебя разыскивать хотел, — добавил Димка. Я изумлённо распахнула веки. В залитой светом прихожей стояли четверо, не считая меня. Двое, не беря в счет родных. — Здравствуй, Арсения, — отозвалась высокая пышная женщина, замеревшая у комода. У груди она держала стопку папок и несколько исписанных листов на планшете. Возможно, там был ее текст, или, что более вероятно, поклажа прикрывала расходящуюся ткань пальто в области бюста. — Не замерзла, деточка? — скрипуче засмеялся мужчина и снял Димкин шарф с полки, — держи, дорогая. Это кто ещё такие, чтобы своими грязными руками трогать наши вещи? Я злобно зыркнула на него и выдернула шарф из чужих пальцев. — Спасибо, — процедила я сквозь зубы и обратила к брату ничего не понимающий взгляд. Во-первых, когда он сам успел проникнуть домой, во-вторых, кто эти люди, и что они тут забыли? Тут, как по заказу, мужчина вновь обернулся и протянул мне удостоверение. — Это чтобы не возникали вопросы, — снисходительно улыбнулся он, и на его коричневом лице точно исчезли глаза, нос и губы. Кожа взбухла, как дрожжевое тесто. Вообще, я бы сказала, что этого незнакомого человека сильно покусали пчелы. Он был донельзя опухший и какой-то рыхлый. Почти лысый и в целом почти идеально круглый. На голову ниже своей напарницы. Отвлекшись от его внешнего вида, я уронила глаза в отданную красную корочку. Березихин Виктор Иванович, замначальника розыска РОВД. Документ от двенадцатого декабря прошлого года. И что это значит? — И что? — обратилась я ко всем. Ладно бабушка, она что-то пишет в теткиных листах, но Димка. Он-то может как-то прояснить! Ну, раз никто ничего объяснить мне не хочет… недовольно и почти неслышно буркнула я, и прислонилась спиной к шкафу, сложив руки на груди. Больно надо участвовать в этой кутерьме. — Асенька, Асенька, не сердись! — засуетилась бабушка и подбежала ко мне, — надо наоборот радоваться, счастье-то какое! Спасибо, Господи, уберёг! — она спешно перекрестилась и извиняюще продолжила, — дура я старая, на радостях то… И Дима не подсказал, тоже растерялся от чуда такого… Скорее все в комнату, проходите, проходите! Можете не разуваться! Я аж подавилась чем-то. Вчера мы весь день отдраивали пол, а сейчас… Я уже начинала заводиться. Димка это почувствовал и подошел. Обнял за спину и прошептал на ухо: — Не бесись, сестренка. Эти типы из органов, но, вроде с хорошими новостями. Видела, как бабка засветилась? Квартиру, что ли, нам новую дадут? Я пожала плечами и шагнула вслед за непрошенными гостями в комнату. Села с краю на пуфик и стала наблюдать за всем, что происходило. Бабушка, правда, чуть ли не летала. Она расправила плечи, встряхнулась, поднялась. Даже очки нацепила парадные, с красными дужками. Габаритная тетка остановилась посередине, прямо под люстрой. Пожалуйста, может там лампочка взорвется или хрустальная висюлька отлетит? Покусанный мужчина прошел до конца комнаты и остановился у подоконника. Он заинтересованно заглядывал в окно и с блаженным видом нюхал цветущую герань. — Итак, граждане, — громовым басом возвестила женщина. Я, кажется, услышала, как под ней скрипнул пол. — Спешу сообщить вам приятную новость. Работой отделов МВД нашей и Московской областей, спустя тринадцать лет, путем долгих экспертиз и расследований, нам удалось выполнить запрос гражданки Кличко Светлана Анатольевны, документы прилагаются, на поиск родственников, а именно, отца, ныне умершего, матери и сестры, тоже ныне умершей, все справки прилагаются, выполнен. Гражданка Кличко, урожденная Анисимова, является кровной родственницей гражданки Елены Николаевны Анисимовой, как матери, Дмитрия Юрьевича Макарова, как племянника, и Арсении Юрьевны Макаровой, как племянницы. Бумаги со стороны гражданки Кличко на удочерение гражданки Макаровой, в соответствии Конвенции о правах ребенка и Семейного Кодекса получены и отправлены для рассмотрения. Гражданин Макаров не попадает под данный документ в связи с совершеннолетием, — тетка замолчала и стала ловить ртом воздух, как пойманная рыба. Потом она оглядела нас и совершенно будничным тоном закончила, — так что, ребятки, скоро будете жить с тётей. Я нахмурилась. С тетей? Откуда она свалилась? У мамы была сестра? В силу возраста, возможно, я не помнила ее, но почему бабушка ничего не говорила о ней? Почему нет фотографий или тех же приятных воспоминаний? Я посмотрела на брата. Он стоял позади женщины и счастливо улыбался. Я начинала медленно верить. — Так что, уважаемая Елена Николаевна, поздравляю вас, — криво усмехнулся мужчина, подходя ближе и протягивая руку, — вы даже не представляете, как Светлана плакала, когда мы её оповестили, что нашли вас! — Доченька моя, доченька! Дождалась я тебя! — залопотала бабушка и повисла на шее женщины, — доченька, Светочка! — Я не Светочка, — довольно грубо оторвала ее от себя тетка, — забирайте документы, мы пошли. — Спасибо, что нашли тётю, — растроганно проговорил на прощание Димка и тоже утёр глаза, — это спасение для нас. Мужчина весело подмигнул и подхватил чемоданчик, о который я, кстати, споткнулась: — Всего хорошего, ребятишки! Берегите своих взрослых! — засмеялся он и вышел из квартиры. Женщина же, ничуть не стесняясь, поправила грудь, тряхнула большой блондинистой головой и широким шагом направилась к порогу. — Счастливо оставаться, ждите наших коллег для свидания с Кличко! — она хлопнула дверью. Мы остались одни. Разговаривать не хотелось ни с кем. Бабушке мы были и не нужны — танцуя и что-то мурлыкая под нос, она убиралась в своей комнате и поливала цветы. Димка сидел в кресле и пялился в потолок, потом как-то резко взял с журнального столика книжку и погрузился в нее. Хочет расширить свой кругозор перед этой Светланой? Конечно, лучше было бы напрямую спросить у бабушки про эту женщину или потрясти брата, но я видела везде фальшь. Поэтому, чтобы не распространять плохое настроение, я удалилась к себе, прихватив телефон. Улегшись на кровать и потушив свет, я набрала знакомый номер и приложила трубку к уху. — Да? — через пару секунд раздался глухой голос. — Пятифан, зайди за мной завтра утром, хорошо? — бессильно попросила я и несколько тише добавила. — В жопу эту школу. — Ладно, Аська, гори моя двойка по географии, — рассмеялся Ромка, — а ты чего не спишь? — А чё? — Так полночь уже. Я подняла брови, а потом привстала сама. Часы на противоположной стене показывали начало десятого. — Ты дурак? — полувопросительно-полуутвердительно прошептала я, — ладно, пока. — Спокойной, Аська, утром встретимся! Он отключился. Я отставила телефон на тумбочку и уткнулась лицом в подушку. Настроение ещё сильнее ухудшилось. Вместо какого-никакого облегчения от разговора с Пятифановым, появилось лишь какое-то раздражение. Рома и раньше так глупо шутил, но в этот раз он выбил из колеи своими словами. Еще и эта тётка откуда-то свалилась. В голову медленно и верно закрадывалась мысль, что это явно неспроста, и, быть может, никакая это не мамина сестра. Ведь она бы обязательно хоть как-то отложилась у меня в памяти, хоть какие-то воспоминания, связанные с некой Светланой должны были остаться. Чем дальше я пыталась логически рассуждать, тем мрачнее я становилась. Отмахнувшись от собственных мыслей, я перевернулась на спину и принялась рассматривать потолок, стараясь при этом ни о чём не думать. Выходило, по правде сказать, хреново, поэтому я принялась считать овечек. Уснуть все-таки удалось, когда цифра перевалила уже за сотню. Сон был, мягко говоря, такой себе, я просыпалась чуть ли не каждый час, постоянно ворочалась, мучали кошмары. Видимо, так сказался стресс. Просыпаться было еще сложнее, чем засыпать, отчего отражение в зеркале не радовало. Чем дольше я вглядывалась, тем дальше я уходила от мыслей о внешнем виде и переходила к размышлениям о минувшем вечере. Очень хотелось закурить, ощутить морозный утренний ветер на щеках и покататься на излюбленной качели в соседнем от школы дворе. Поэтому, даже того не замечая, утренняя рутина прошла гораздо быстрее. Наспех сунув что-то в рот, я закинула рюкзак на плечо. Хоть в школу я не собиралась, не хотелось вызывать у Димы лишних вопросов. Кстати, как раз таки его недоуменная физиономия глядела мне в спину, пока я обувалась. — Меня Пятифан до школы проведет, — сказала я, опережая брата. Он хмыкнул и, шаркая тапочками, поплелся обратно в комнату. Выскочив из квартиры, я перешла на бег, перепрыгивая через ступеньки, параллельно ища в кармане куртки спасительную пачку. Но к сожалению, меня ждало разочарование — либо я забыла сигареты в домашней кофте, либо никотиновые палочки закончились еще вчера. На выходе я влетела в Ромку, который на удивление пришел раньше положенного. Я ухватилась за плечи Пятифана, дабы не упасть, а он, наверное не так поняв мой жест, скрестил руки за моей спиной. От этого обыденного и абсолютно простого действия мне стало тепло на душе. Да и физически тоже, Ромка был ходячей батареей, все время злился, когда замечал что у меня холодные руки и начинал их греть. Все мысли куда-то улетучились, и я смогла сосредоточиться на запахе сигарет, что исходил откуда-то сверху. Отлепив голову от плеча парня, я посмотрела на него: ласковый взгляд, в котором отражается свет фонарей и горящие окна моего дома; снисходительная улыбка с острыми, как у волка, клыками; и самое главное сигарета, что как раз была зажата в зубах. Невольно улыбнувшись находке, я забрала ее и сделала долгожданную тяжку, чем вызвала недоумение на лице Ромы. В голову тут же всплыло воспоминание о несостоявшемся мальчишнике и таком же несостоявшемся поцелуе. Я вновь перевела взгляд на губы Пятифана. Что бы было между нами, если бы в тот день мы все-таки поцеловались? Как бы это повлияло на наши отношения? Щеки тут же залило краской, а в животе появилось приятное чувство, которое последнее время возникает все чаще, при близком контакте с хулиганом. Я не очень понимала как на это реагировать, но эти ощущения мне точно нравились, и их хотелось даже больше. Хотелось провести ладонью по его щеке, взять за руку и всегда видеть его шоколадного цвета глаза, наполненные теплотой и заботой. — Ты чего? — смущенно спросил Ромка, неловко поправляя шапку. — Ничего, — отмахнулась я, а на лице появилась дурацкая улыбка, — пойдем, а то Димка скоро спустится. Некоторое время мы шли молча, не решаясь нарушить тишину. Хруст снега под ногами и звуки просыпающегося поселка навевали какое-то определенное, таинственное настроение, от которого даже молчать было приятно. Я то и дело поглядывала под ноги, дабы не упасть на гололеде, а Пятифан наоборот, проезжал по каждой застывшей луже, что попадалась на нашем пути. А в какой-то момент он заприметил очень длинный наледь, отчего его и без того приподнятое настроение поднялось чуть ли не до небес. Остановившись, Ромка поглядывал то на меня, то на объект восторгания, явно намекая оценить гололед вместе. Я отрицательно кивнула, но Рома настаивал. Немое кино продолжалось где-то с минуту, и окончательно открестившись, я пошла дальше, давая понять, что последнее слово за мной. Но стоило мне сделать пару шагов, как взявший разгон Пятифан схватил меня за руку, тем самым заставляя бежать с ним. Не успев даже сориентироваться, я уже скользила по льду вместе с попутчиком, от страха зажмурившись и покрепче сжав его руку. Но стоило нам замедлиться, как смех сам вырывался из груди, возникло небольшое чувство эйфории, а в крови побежал адреналин. Как редко я позволяла себе радоваться мелочам и искренне веселиться. Не смотря на то, что обстоятельства заставляли меня жить одним днем, я все равно подсознательно старалась контролировать любую ситуацию, не давая себе расслабиться. — Аська, еб твою...! — Я почувствовала резкий рывок вправо, а потом легкую боль в затылке. Влетев в Ромку я ударилась в его подбородок и тоже шепотом матернулась. — Это скажи спасибо, что я тебя держу! Ты на дорогу смотри всё-таки! Пятифанов кричал и махал руками, но в голосе слышались нотки обеспокоенности и некоего страха. Я, ничего не понимая, хлопала ресницами. Что опять не так? — Я не хочу тебя соскребать с этих блядских не там припаркованных корыт! — взорвался мальчишка и со всей дури пнул колесо старой десятки. Тут только до меня дошло. Ну, не увидела в темноте машину! Ну, чуть в нее не врезалась, зачем орать? С вызовом я уставилась на Ромку и уперлась кулаками в бока: — Влетала бы я и влетела! Меньше шуму было бы, чем ты тут надрываешься! Заткнись, люди, вон, уже смотрят! Зачем ты это начал? Чего ты боишься? — Макарыча я боюсь! Что он меня убьет, если я за тобой не услежу! — А, не будь его, плевать на меня, да? — я выкрикнула это в каком-то непонятном порыве, напрочь забыв, что сделал для меня Пятифан. — Честно? Есть немного! — прошипел в ответ тот и толкнул меня в грудь, — мне надоел этот театр, Ася! Мы взрослые люди! — Ну-ка блять! — внезапно раздалось за моей спиной. Я обернулась. Неслышно подошедший брат выглядел угрожающе. До посинения костяшек он сжимал перчатки и громко дышал. Его ноздри раздувались, как у взбесившегося быка. В глазах горел огонь. — Что за нахуй тут происходит? Димка говорил медленно, расставляя ударения на каждом слове и пожирая нас взглядом. Лучше бы он кричал. — Прошу повторить для старших последние предложения, — он отбросил перчатки в сугроб. Пальцы сжались уже на плече Пятифана. — Какой театр? Что у тебя с моей сестрой?! Я отступила, провалилась куда-то в снег, но неотрывно следила за реакцией Ромы. Что он сейчас скажет? От этих слов зависела жизнь точно не одного человека. — С Асей? — Пятифан держался спокойно, но по дрожащим коленям я понимала, что ему очень страшно. Во мне, надо признать, тоже боролись несколько чувств. Гордость за брата, что он у меня такой властный и помнит, что я его сестра; и беспокойство за судьбу Ромки. — Ничего. Это была шутка. — холодно произнес он и бесстрашно поднял голову на Диму. Тот что-то рыкнул и отпустил его. Бросил злой взгляд на меня, приблизился, сунул что-то в карман и быстро пошел в сторону. Я расслышала отдаленный звук сигнализации за поворотом. Наверное, кто-то опять решил скрутить Димкины колеса. — Пошли, куда ты там хотела? — буркнул Ромка и прошел вперед, задев меня плечом. Что-то много душевных и не очень ран оставил он за сегодняшнее утро. — Во двор, — покорно отозвалась я и поплелась следом. Снег начинал запорошивать улицу. Он летел неприятными мелкими мухами в лицо, тыкался в горло и мочил шарф. Это было так противно. В целом состояние было мерзкое, как и все события прошедших минут. Что это вообще было? — Ась, Ася, — неожиданно позвал Пятифан и подождал, пока я сравняюсь с его шагом, — вот эта вся хренотень... Он заискивающе заглядывал мне в лицо. Густые черные брови слились на переносице, а кончик носа слегка подрагивал. Ромка быстро моргал и старался не встречаться со мной взглядом. К тому же измена любимым ругательствам, значит, дело совсем плохо. Таким бледным он не был даже под тенью Димки. — Это так теперь называется? — изобразила удивление я, хотя было абсолютно все равно. После этого "ничего" у меня внутри будто все оборвалось, и я упала на горящие ножи куда-то в пропасть. — Ну, мы же реально притворялись, — выдавил улыбку Ромка, — тогда, помнишь, когда тебя мужик избил, и ты у меня на ночь осталась? Я ничего умней не нашел, как наврать Макарычу, а потом мы просто придерживались этой враки. Это же все не по-настоящему. — Не по-настоящему, — глухо откликнулась я и поддала снежных комок. — Конечно, это для Димки твоего, чтобы он тебя тогда не добил, — по интонации было слышно, что Пятифан успокоился, если не развеселился, что мы так быстро во всем разобрались. Ага, разбежался. — Но мы же друзья? — Как спасительный луч в мою пропасть пробрались эти четыре слова. — Друзья, конечно, раз это все для брата, — я пожала плечами и замерла у школьных ворот. Уже не было смысла где-то гулять и обсуждать вчерашнее происшествие, мозги занимало совсем другое. И это "другое" нужно было осмыслить без Пятифана. — Знаешь, Ром, я одна хочу побыть. Иди на свою географию, исправляй двойку, а я тут посижу. — А если случится что? — Не, не случится. — Уже случилось, если ты не понял. Я опустила голову и принялась ковырять сугроб носком сапога, — я во дворе буду, никуда не уйду. Правда. Ничего с тобой Димка не сделает, не бойся. — Ладно, — он бросил это так равнодушно. Потом также развернулся и заковылял к забору, где обычно перелезал в школу. Там уже был примят снег и даже постелена картонка. Я прикусила губу и отвернулась. Почему-то стало невыносимо больно смотреть, как он уходит. Стало жалко себя, что это происходит со мной. "Ну мы же притворялись" — очень ловко придумано. Я зашагала по тропинке во двор. Навстречу бежали школьники, толкались, обзывались, свистели — хотели успеть на уроки. Надо же, как мы хотим учиться! Чтобы потом куда-то поступить и выбиться в люди! Три раза "ха", конечно. Нам всем уже черным по белому написано сдохнуть тут в грязи, вони, бедности и собственной крови. Уж кому какая судьба, блять. Уже на подходе к любимой качели на пути возник какой-то младшеклассник с огромным рюкзаком, закрывающем, как панцирь. Я с огромным тупым удовольствием отбросила его в сторону. Ребенок пролетел полплощадки, врезался в выбивалку и заголосил на весь двор. Стукнулся. Я опустила собственный рюкзак на сиденье качель, шумно втянула носом воздух и направилась к нему. Мальчуган испугался меня ещё сильнее и зайцем рванул к школе. За ним осталась дорожка из еле заметных капелек крови. Я вздохнула и вернулась на излюбленное место. Дырявый шатер сизых крон сосен стал милее потолка комнаты, а терпкий запах сигарет милее аромата бабушкиной выпечки. Жалко, но факт. Я стала смотреть на мир по-новому и по-правильному. Реальность, как писали в громких статьях, не ослепила меня, а набросилась душными объятиями. Странно, хотя ничего странного лично для меня в этом нет, но я чувствовала себя нормально в этих серый стенах, разрисованных неприличными граффити, истыкаными бычками и обоссанными бомжами. Приятного мало, но я не могу это изменить. В один прекрасный день, а он оказался сегодня, я открыла свою правду жизни. Правду, что ее нет и никогда не будет. Каждый будет жить, как удобно только ему. Что хочет есть, если вокруг голодают, во что хочет одеваться и примерять подходящие маски. Кто-то будет куда-то ехать, идти, другой будет думать, третий действовать. И никогда не настанет того, что каждый соберет в себе все глаголы. Что-то, да не будет хватать. Большого или малого. Вот взять меня. Как это не сопливо признавать, но мне не хватает тепла. Берем у́же — родителей. Еще у́же — матери. Как бы не изливался брат и бабушка, ее никто не заменит, но я ничего не могу с этим сделать. Из малого — очень хотелось курить. Очень. До тряски кистей и текущей слюны. Но это, наверное, дать как-то можно. Я закрыла глаза. — Я тут, короче, принес... Вот, — не с первых секунд я узнала Ромку. Его голос дрожал и был какой-то робкий. — Чего? — я взглянула на него, а потом на некогда оставшееся пустым сиденье, — это мне? — Тебе. — Для подкрепления слов, Пятифан пододвинул ко мне завернутую в салфетку ватрушку и новую пачку сигарет. — И мне тебя благодарить теперь? — я подняла брови одновременно с выпечкой. В ладонь тут же отвалилась горячая крошка творога. Я невольно улыбнулась. — Пожалуйста, — Ромка расценил это как "спасибо", ну и пусть. Он стоял, вопросительно поглядывая и нервно теребя рукав куртки. Я же совершенно неторопливо принялась есть. Только что выпеченная ватрушка обжигала рот, блестящая корочка трескалась при укусах и осыпалась на колени. Вначале я их отряхивала, а потом забила. — Будешь? — Как бы в плюс, что он еще стоял и молчал, спросила я и протянула остаток булки. — Давай. — Пятифан потянулся, но я резко убрала руку. Он подскользнулся и плюхнулся под качели. Я громко засмеялась. Казалось, этот смех слышал весь поселок, но мне было плевать. Хотя, так хреново после мне давно не было. Противно уже от себя. — Прости. Останешься? — успокоившись, я свесилась с качель, чтобы проверить, живой ли он там вообще. — Куда уж я теперь пойду? А вдруг я дураком стал, так въебался, — потирая красный лоб, отозвался мальчишка. — Есть подозрения? — усмехнулась я и задела его ногой, — ой, опять прости. — Ты уже обезьянничаешь. Я беззвучно хихикнула и хрустнула коробочкой. Запоздало вспомнила про подаренные сигареты и сунулась в карман за зажигалкой. Ромкина макушка маячила перед лицом, отрывая от цели. — Да сядь ты уже, блять! — я пнула его в спину, — не мешайся! Пятифан засопел и устроился чуть в стороне. Я с раздражением закурила. Длинные затяжки жгли горло похуже ватрушки, но, опять же, делать нечего. — Можно мне тоже подымыть? Я не успел утром, — донеслось снизу. Потом Ромка обернулся и состроил жалостливую гримасу. Я пожала плечами и наклонилась. Его голова была на одной линии с моими коленями. Я сунула сигарету ему в губы и через секунду отняла. Хорошенького понемножку. — Ась, мы же друзья, — проскулил Пятифан и потянулся за бычком, — дай еще! — Друзья? Ну, естественно, мы друзья, — саркастически рассмеялась я. Наклонилась еще раз, легла на собственные ноги и жадно припала губами к Ромкиной щеке. Он дернулся, но не отпрянул, а аккуратно стащил меня на снег и подхватил под спину, устраивая уже у себя на коленях. Потом как-то еще получилось, что целовались мы уже по-настоящему.