Дети не святые

Дети не святые — я бы очень хотела, чтобы все об этом помнили. Когда моя дочь Роза спуталась с младшим Малфоем, я… Нет, в шоке я не была. Скорее, ждала этого. С момента её рождения я уже знала, что с ней будет непросто, — и она не обманула моих ожиданий. В придачу к недюжинному интеллекту, яркой внешности и врождённой харизме Роза унаследовала от своего отца — всем известного холерика — крутой нрав, а от меня — той-самой-зазнайки — ещё и самомнение. Я признаю, что моя дочь не подарок небес. Скорей, проклятие оных, но она всё ещё моя дочь. Поэтому, когда однажды за неторопливым субботним завтраком Рон подавился, лишь взяв в руки «Пророк», я уже знала, в чём дело. Роза… …И младший Малфой-чтоб-его-чёрт-побрал. Скорпиус знал, как произвести впечатление. Он всегда хорошо выглядел ("презентабельно, мама"), ладно говорил, обворожительно улыбался. Он воплощал всё, что я так ненавидела в его деде Люциусе, — тот самый аристократизм, сквозивший в каждом невольном жесте. Даже в маггловской одежде — по последнему веянию моды — этот щегол выглядел как принц Савский, снизошедший до нас, простых смертных. Драко никогда таким не был. То ли трусость затмевала остальные качества, то ли просто ему не повезло с родителями и временем, но что бы там ни было — он явно учёл ошибки Люциуса при воспитании своего сына. И не прогадал. Скорпиус вырос достойным представителем древней чистокровной фамилии. Нельзя не признать, что он именно тот пример настоящей аристократии — интеллигентный, образованный, воспитанный молодой человек, — о таких я читала в старых книжках исторической секции Хогвартса. И что же получилось? Рон подавился кашлем вперемешку с ругательствами и отшвырнул от себя несчастную газету в другой угол кухни — хорошо идти недалеко, дом у нас небольшой. Я подобрала «Пророк» с пола у раковины и, наткнувшись взглядом на колдографию Розы, резко встающей из-за стола в каком-то ресторане, ухватилась за край столешницы, оседая на пол. Потому что на этом же снимке, в шаге от моей дочери, на одном колене стоял Скорпиус-да-вы-издеваетесь-Малфой с протянутой коробочкой (я поспорила бы на сто галлеонов, внутри был фамильный перстень Нарциссы!) в руке. То есть они даже нормально разойтись не могли, учитывая тот факт, что никто и не знал об их отношениях. Роза появилась этим же вечером. Она вышла из камина молча, пряча красные от слёз глаза за чарами гламура,  и попросила разрешения переночевать у нас. Она крайне редко обращалась за помощью, наверное, подсознательно пытаясь облегчить нам жизнь, особенно после того, как Хьюго… Но речь не о нём. Я обняла Розу, хоть она и сопротивлялась, и отправила  спать в кабинет, трансфигурировав диван в небольшую удобную кушетку. С тех пор, как  она уехала учиться во Францию, мы с мужем  переделали её комнату, чтобы у меня было место, где я могла бы писать свои книги.   Рон, заблаговременно накачанный успокоительным зельем, крепко спал, поэтому разговор я отложила до утра. И совершенно зря. О том, что она сущий дьявол я, кажется, уже говорила? Следующим утром её в кабинете не оказалось. Кушетка вернулась к своему первоначальному виду, а бар заметно опустел. Я молилась только о том, чтобы она не вздумала аппарировать в таком состоянии. Рон был в бешенстве, и даже дурак понимал почему — они с Малфоем-средним так и не нашли общего языка, хотя мы все уже давно научились мирно общаться и даже были на свадьбах друг у друга. К тому же мы с Драко часто пересекались в Хогвартсе, куда он решил отдать Скорпиуса, а я в то время ещё преподавала ЗОТИ. Я вспомнила, каким церемонным и серьёзным был младший Малфой, когда они с отцом подошли ко мне поздороваться. Скорпиус поцеловал мне руку и вежливо поклонился. Лицо Драко в тот момент нужно было видеть. Вспомнив эту встречу, я не сдержала улыбки — и муж, заметив моё несвоевременное веселье,  разошёлся не на шутку. Он кричал, бил посуду, швырял мебель, рыдал, смеялся, потом снова рыдал, потом снова смеялся… Под конец истерики Рон просто сидел на диване, среди полной разрухи, и бездумно пялился в пустой камин, беззвучно шевеля губами. Когда я выбралась из своего укрытия, сняв защитные чары, и попыталась с ним поговорить, как делала это всегда, Рон только перевёл на меня отрешённый взгляд и, сказав "Она тоже", замолчал на трое суток. Прекрасно поняв, что он имел в виду, я просто оставила его в покое. Всё, что ему было нужно, — это несколько дней наедине с собой для возвращения в нормальное состояние, поэтому я в тот же день собрала вещи и, вызвав по каминной сети Молли, аппарировала в Румынию. Чарли был мне рад даже больше, чем Хьюго, хотя с сыном у меня отношения были всегда лучше, чем с Розой. Мы понимали друг друга с полувзгляда, не разговаривая неделями, что очень бесило домашних. Сначала Роза просто ревновала, потом пыталась играть в молчанку, а потом… Как так вышло, что я не заметила, когда всё пошло наперекосяк? Хьюго открылся нам сразу после выпускного, когда подвыпивший Рон снова завёл свою шарманку о женитьбе и внуках. Уже тогда  я чувствовала, что с моим сыном что-то не так, я даже подозревала, но до последнего не хотела верить. Все мы толерантны, когда это нас не касается. Рон в очередной раз заговорил о партнёрше Хьюго на выпускном балу, расспрашивал, как давно она ему нравится, собирается ли он что-то с этим делать, пытался рассказать ему о сексе и предохранении, ну и прочие отцовские наставления, в которых всегда был слаб, а очень хотелось просветить сына. С Розой-то о таком беседовала я. И вот настал момент икс — Хьюго убрал отцовскую руку со своего плеча и, выдержав паузу, произнёс: — Я гей. Кажется, Рон протрезвел в тот же момент. — Ч-что ты сказал? — взревел он, подрываясь с места и хватая сына за грудки. — А ну повтори! Хьюго тоже встал, пытаясь вывернуться их крепкого аврорского захвата Рона, не порвав рубашки. Я  прежде не видела у него такой вещи — дорогой, явно купленной не им. Много недель спустя, впервые приехав к нему в Румынию, я узнала, что это был подарок его… ох, Мерлин, любовника? Парня? Особенного друга? Я  до сих пор теряюсь, как это всё называть, поэтому просто зову по имени. Рон глядел на сына налившимися кровью глазами, сжав челюсти, раздувая ноздри в бешенстве. Хьюго же смотрел на отца спокойно, с мрачной решимостью во взгляде, и мне стало не по себе. Точно так же я смотрела на своих родителей, забирая их память. Точно так же смотрел в темноту Запретного леса Гарри, делая шаг навстречу Волдеморту, добровольно принимая смерть.   Хьюго мужественно принял смерть в глазах своего отца и, переступив порог нашего дома в тот день, больше не вернулся. Хотела бы я сказать, что со временем Рон остыл, переосмыслил своё отношение к сыну и теперь мы ездим к нему в Румынию смотреть на драконов и вспоминать о былом с улыбкой. Хотела бы, да не могу. Только мой ультиматум заставил Рона передумать и не исключать сына из рода. Я сказала: если он это сделает — уйду. Не просто уйду, а сожгу этот чёртов дом до основания, не оставив камня на камне. Я сотру в порошок всё, что когда-либо нас связывало, уничтожу каждую вещь, приобретённую в браке, и, ничуть не смущаясь, вильну хвостом в малфоевскую сторону. Я сказала, что мне терять будет уже нечего. И Рон остыл. Ему потребовались месяцы на то, чтобы не кривиться при звуке одного только имени Хьюго. И годы — на то, чтобы перестать упрекать всех вокруг в том, что его сын другой ориентации. Каюсь, временами мне просто хотелось стереть ему память к чёрту. Обо всём, что когда-либо было между нами общего. Чтобы в один прекрасный день Рон открыл глаза и, увидев меня рядом, вместо "доброе утро" сказал, что хочет развода. Но чаще всего, мне хотелось, чтобы вместо квиддича по выходным были музеи и театры, а вместо ручейка  за коттеджем — набережная Сены. И чтобы отдыхать семьёй каждый год где-нибудь в тёплых краях, а не бороться с садовыми гномами в огороде "Норы".   Потому что порой, когда я смотрю на своего мужа и на ту жизнь, которую мы ведём, мне кажется, что даже Малфой — упаси нас всех Мерлин от незакрытых гештальтов! — не такой уж плохой вариант. Взрослый, разумный, степенный Малфой. С блёклыми серыми глазами и глубокими залысинами на лбу, но не лишённый очарования. Много-лет-как-вдовец-Малфой, пишущий мне раз в месяц странные письма ни о чём. Несносный таракан, появляющийся в нашем Министерстве чаще, чем в своём собственном. Бледнолицый хорёк, приглашающий меня на обед в каждый такой "случайный" визит. Выжидающий. Терпеливый. Запретный. Малфой, которому трудно отказать. Но приходится — раз за разом, постоянно, изо дня в день — отказывать. Выдумывать поводы, изворачиваться, переводить разговор на другие темы, игнорировать комплименты. Строить из себя не пойми что, только бы не сорваться. Потому что "это же Малфой, Гермиона!". Потому что он ни капельки не изменился, как бы мне ни хотелось верить в обратное. Да, возмужал. Вырос, повзрослел, понял, чего хочет от жизни. Научился говорить с людьми, не оскорбляя на каждом слове. Занялся делом, взобрался по карьерной лестнице, женился, овдовел, воспитал наследника. И зачем-то обратил своё внимание на меня. Но внутри — за этим красивым, холёным, почти идеальным фасадом успешного человека — он остался всё тем же самовлюблённым чистокровным выскочкой, трусливым тараканом,  белобрысым зазнавшимся хорьком, готовым в любой момент откатить назад. Война не изменила его. Ожесточила, может быть, дала стимул. Хотя… я склоняюсь к мысли, что смерть Люциуса просто развязала ему руки. Он вышел из тени своего знаменитого папаши и наконец-то начал делать всё по-своему. Паршиво признавать, но у него неплохо получается. Чёрт, да хорошо получается, в самом-то деле! Он замминистра по международным связям во французском Министерстве магии — для бывшего Пожирателя это довольно высокий результат, даже Рон как-то обмолвился, что "не ожидал от земёныша такого". *** Три дня в Румынии пролетели незаметно. Хьюго почти всё время работал — рожала самка венгерской хвостороги, и он не отходил от неё ни на шаг. А его… в общем, Лисандр или Лис, если коротко, всегда был не особо общительным. Его родители-магглы, когда узнали, что он волшебник, были не в восторге (мне сразу вспомнилась тётушка Петуния и дядюшка Вернон, но развивать эту мысль я не рискнула. Одного Избранного мне в этой жизни хватило за глаза). Не понравился им и его драконий выбор, а когда узнали, что он ко всему ещё и гей, — вовсе прекратили общение.   Но дети не святые. Жаль, никого не было рядом, чтобы это им объяснить. От невесёлых мыслей про чужую нелёгкую судьбу меня отвлекал Чарли. Он водил меня по заповеднику, рассказывал небылицы, поверья, знакомил с фольклором. Он даже катал меня на драконе и разрешил погладить настоящее драконье яйцо! Чарли старше меня почти на десять лет, но это я рядом с ним чувствовала себя старухой. Его улыбка, смелость, сила, идущая откуда-то изнутри… Когда мы летели над заповедником на Роксолане, его любимой драконихе, и я держалась за его талию, от страха зажмурив глаза, то на мгновение — на какую-то долю секунды — показалось, что впереди сидит Рон, мы вылетаем из Гринготтса, и у нас ещё вся жизнь впереди. Мне показалось, будто вот сейчас он обернётся, щёлкнет меня по носу и улыбнётся давно забытой тёплой улыбкой, от которой всегда становилось чуть легче. Ведь когда-то Рон и правда таким был. Когда-то с ним было весело, легко, беззаботно. Мы могли часами болтать о всякой ерунде, спорить в шутку, кривляться и устраивать шахматные поединки, в которых он всегда выигрывал. Когда-то нам было о чём разговаривать. С каких пор всё пошло наперекосяк?.. Хьюго приходил ближе к вечеру, когда Чарли уже собирался ложиться спать. Мы сидели у костра — ещё одно, за что я люблю поездки в Румынию, — и просто смотрели, как горят дрова. Хьюго садился рядом, клал голову мне на колени, присоединяясь к нашему молчаливому тандему. Мне нравилось в их компании. Ненавязчивый Чарли, молчаливый Хьюго — словно я вернулась обратно в Хогвартс, и у Гарри снова болит голова, поэтому я глажу его по волосам, а Рон, не зная куда себя деть, сидит подле и, срывая высохшие травинки, бросает их в костёр. Я невольно сравнивала обоих братьев, ища ответ на мучивший меня вопрос: за того ли брата я вышла замуж? Какой бы стала Роза, будь она дочерью не Рона, а, скажем, — чисто гипотетически — Чарли? Или Джорджа? А что, если бы Фред не погиб тогда? Каким бы вырос Хьюго? Это у него наследственное? Я про любовь к драконам. Я сравнивала их бесконечно, пока не поняла самое главное: дело не в них. Дело во мне. То, что я когда-то давно сказала "да" одному брату только потому, что мы были друзьями, знали друг друга с детства, а все вокруг торопливо выходили замуж, совсем не значит, что виноват именно он. Я ведь могла и не соглашаться?.. Я смотрела на своего сына и своего деверя — и чувствовала себя дома. Посреди лагеря, у наспех сооружённого костра, держа в руке ветку с насаженным на неё зефиром, я впервые за очень долгое время почувствовала себя на своём месте. Эти двое помогли мне побороть чувство страха перед палатками и открытым огнём. Они научили меня не бояться. Чарли — вещей, которые я не могу контролировать, а Хьюго — реакции близких на мои поступки. Я люблю Розу. И Рона. Я люблю их точно так же, как люблю Хьюго, никаких сомнений. Просто я их не понимаю, а чего-то не понимать для Гермионы Грейнджер — смерти подобно. Я не понимаю, почему Роза никогда не говорит мне, что чувствует или о чём думает, что её гложет. Хьюго тоже молчит, но я всё читаю по его лицу и глазам, — и слова становятся не нужны. Почему же Роза просто мне не скажет? Что ей нравится Малфой, что у них, возможно, любовь. Что они давно вместе, но она сомневается, не рано ли ей замуж. Хотя тут я точно не советчик, учитывая, что спустя двадцать восемь лет брака задаю себе вопрос, верно ли я всё сделала тогда. Моя жизнь кажется мне ямой с зыбучими песками. Чем сильнее я барахтаюсь, тем глубже меня засасывает. Чем больше я анализирую, тем плачевнее выводы. Моя дочь меня не понимает, а я не понимаю её. Мы оторваны друг от друга, мы потеряли связь. Мой сын отлучён от дома, нашёл утешение в страшных огнедышащих существах и обществе своего дяди, лишь бы не сталкиваться с родным отцом. Мой муж… Мой муж, кажется, уже и не мой муж вовсе. Сосед, знакомый, дальний родственник, приехавший погостить, да задержавшийся, потому что в Англии сезон дождей и отменили все рейсы. Кто угодно, но не тот смешной рыжеволосый мальчишка с пятном на носу, которого я когда-то встретила в купе Хогвартс-экспресса. Хотя, если так подумать, я тоже не та девочка, что читала все подряд книги о магии и жила предвкушением чего-то необычного, сказочного, поистине волшебного. Что от меня осталось? Я смотрю на свои руки, скрещённые на коленях, перевожу взгляд на отражение в зеркале — худая, высохшая деревянная щепка с провалившимися глазами и зияющей чёрной дырой внутри. Скучная миссис Рональд Уизли. Постаревшая Гермиона Грейнджер. Так и не случившаяся Гермиона Малфой. Или Крам. Или Поттер, если уж быть до конца откровенной. Гарри как-то спрашивал, уверена ли я, что ношу правильную фамилию. Я тогда не придала значения, думала, что он имел в виду Драко или того странного ухажёра Селвина из отдела международного сотрудничества. Ведь мы были довольно пьяны, и так хотелось просто помечтать. А он, как всегда, слишком деликатен, чтобы поступать так, как ему хочется. Всегда думает о других. Мы с Роном поженились раньше Гарри и Джинни. Сейчас-то я понимаю, что мой муж просто боялся не успеть. Он боялся, что меня перехватит его лучший друг, поэтому  пошёл ва-банк. Но счастлив ли он от этого? А Гарри? Счастлив ли вечно занятой аврор Поттер, бесконечно озабоченный безопасностью чужих людей мальчик-который-выжил, единственный Избранный в моей жизни, избранный не мной? А Джинни? Счастлива ли влюблённая младшая сестра его лучшего друга, всю жизнь борющаяся с его демонами миссис Поттер, просто девчонка, однажды поверившая в сказку наяву? Но всем известно, что "жили они долго и счастливо" — не существует. *** Дети не святые — я бы очень хотела, чтобы все об этом помнили. Роза появляется дома спустя две недели с момента утреннего побега. Сверкающая, как галлеон, и счастливая, как гоблин на горе золота. Я сразу понимаю, что они помирились, — её рука на самом деле стала тяжелее с этим ужасно помпезным перстнем на пальце. Мерлин, Люциус сейчас бы переворачивался в гробу, если бы Драко его не кремировал и не слил прах в унитаз в маггловском торговом центре. Это было шедеврально — выражение чистой ненависти на бледном и худом лице. Ради одного этого момента стоило согласиться на встречу с ним. Хотя с тех пор мы больше не появлялись вместе на публике. Может, зря? Интересно, что сделали с прахом Беллы? Я бы его развеяла… Где-нибудь в окрестностях Азкабана. Но я отвлеклась. Следом за Розой из камина выходит Скорпиус. Такой же, каким я запомнила его в последнюю встречу на благотворительном приёме в Малфой-мэноре, — высокий, статный, хорошо одетый молодой человек. Хозяин положения. Обольстительный змей, чувствующий чужие слабости за версту. И знающий, как это использовать в своих целях. Скорпиус подаёт мне розы — те самые белые розы из сада Нарциссы — и касается губами моих пальцев в приветственном жесте. На краю сознания вспыхивает мысль: будь Драко в его возрасте так же хорош… Но что теперь об этом. Роза спрашивает, где отец и, обрадованная тем, что он в командировке, просит эльфов накрыть на стол. Я, признаться, тоже облегчённо выдыхаю. Рон сейчас точно не готов принимать нового зятя. Тем более Малфоя. Тем более… Не после моих угроз "вильнуть хвостом". Он тогда спросил меня, почему я до сих пор не ушла. И я не нашлась с ответом. И правда, почему? Что держит меня здесь, в этом небольшом захламлённом доме, так похожем на маггловскую версию "Норы"? Что заставляет засыпать и просыпаться с человеком, разговоры с которым давно свелись к банальному "передай сахар" или "я буду поздно"? Какая сила останавливает меня каждый раз, стоит лишь подумать о том, чтобы… уйти? Первая мысль: "Дети". Но они выросли и давно живут своей жизнью. Вторая: "Любовь". Но я отметаю её практически сразу же. Я люблю Рона, но уже давно не как мужчину, за которого выходила замуж. И уж точно не как любовника, с которым сплю. В третью очередь думается о том, что это может быть привычка. Как там: привычка — вторая натура? Но я отучила себя читать в кровати, есть после восьми, постоянно лезть с советами, даже если кажется, будто они необычайно ценные, так что и с этим могу справиться. Но хочу ли?.. Или боюсь? Сердце делает кульбит, ударившись о рёбра. Внезапная мысль пригвождает меня к полу, прямо посреди гостиной, с букетом в руках. Вот оно. Страх. Я боюсь начинать всё заново. Выходить из своей зоны комфорта. Терять блаженное ощущение вязкости и постоянства моего болота. Приходить в пустую квартиру, где бы она ни была. Открывать пустой холодильник, потому что так и не научилась готовить, и Молли обычно передаёт еду с домовиками. Принимать ванну и ложиться в холодную постель, ведь Рон больше не будет накладывать Согревающее. Боюсь больше не находить по всему дому разбросанные журналы, тапочки, тарелки с остатками пирога и чашки с недопитым чаем на краю кухонного стола — больше некому будет спешить на работу. Я боюсь того, что перестану быть нужной. Понимаю, что это вряд ли случится, — ведь детям я всё ещё нужна, пусть и формально, — но… Но Роза толкает меня в плечо и возвращается к разговору со Скорпиусом. Они спорят об очередном его законопроекте, который не хотят принимать во французском Министерстве магии. Дочь увлечённо что-то доказывает ему, помогая себе бурной жестикуляцией и активной мимикой. Скорпиус же спокоен как удав, лишь цедит своё вино из бокала и, словно насмехаясь, разбивает все её аргументы в пух и прах. Во мне просыпается давно упрятанное раздражение: Малфой — это диагноз, а Роза — моя дочь, и кем бы себя ни возомнил этот мальчишка… Но тут Скорпиус резко наклоняется вперёд и, перегнувшись через стол, аккуратно накрывает её руку своей. — Всё в порядке, дорогая, — произносит он, глядя ей в глаза, чуть сжимая тонкие пальцы. Одним взглядом этот мальчик (господи, им скоро тридцать!) — мужчина — говорит Розе больше, чем мой муж мог сказать мне в самые лучшие наши годы. Я становлюсь невольным свидетелем этой чувственной сцены и вздрагиваю от осознания, что мне никто не дарил таких взглядов. Даже Рон. И что-то глубоко внутри одновременно радуется и тоскует. Радуется, потому что на мою дочь так смотрит её жених, и в этом взгляде отражается всё —любовь, забота, вера в совместное будущее, готовность за него бороться и бесконечное желание быть с ней. Радуется, потому что Роза отвечает ему тем же, незамедлительно возвращая такой же тёплый взгляд. Тоскует, потому что ни один мужчина, с которым сводила меня судьба, не смотрел на меня так. Они могли со мной дружить, враждовать, спать, спорить, бороться, шутить, выпивать, советоваться, обсуждать политику и личную жизнь. Они могли воспринимать меня как заучку, как "своего парня", как героиню второй магической, как начальницу или девочку на побегушках… Но никогда — за всю прожитую жизнь, — никогда не воспринимали меня такой, какая я есть. Одинокую девочку с большими зубами, глубоко ранимую магглорождённую волшебницу, во всём стремящуюся быть лучшей и ищущую одобрения. Наверное, поэтому мы с Хьюго и понимаем друг друга без слов — потому что мы одинаковые. Не из этого мира, но отчаянно пытающиеся в него влиться. Гарри вот удалось, но он-то Избранный. А я всего лишь лучшая подруга мальчика-который-слишком-рано-повзрослел. Девочка, чья сказка не предполагает "и жили они долго и счастливо". *** Дети уходят в полночь, когда засиживаться дольше просто неприлично даже ближайшим родственникам. Скорпиус на прощание, как всегда, целует мне руку, а Роза впервые за очень долгое время первой обнимает меня за плечи. — Я сама встречусь с Хьюго, — шепчет она мне на ухо. — Хочу, чтобы он узнал обо всём от меня. Я киваю, стискивая её в объятиях, запоминая это ощущение редкой близости. — Только поговори с отцом, ладно? — она отстраняется и виновато опускает взгляд. — Я боюсь, что показавшись ему на глаза, рискую так же как брат… — Поговорю, — успокаиваю я дочь и сжимаю её ладонь. — Всё будет хорошо. — Спасибо, мам. Роза клюёт меня в щёку и заходит в камин вслед за Скорпиусом. — Спокойной ночи. В зелёном пламени камина исчезает её машущая рука. *** Я поднимаюсь наверх, в спальню, сажусь на свою сторону кровати и в нерешительности замираю: что, если я сижу здесь последний раз? Что, если эта комната больше не будет моей — нашей, — а вместо большой двуспальной кровати в двухэтажном доме с каминами я поселюсь где-нибудь на окраине Хогсмида, открою свой книжный, заведу кота? Нет, лучше собаку, с Живоглотом не сравнится ни один кот. Буду по утрам пить кофе у мадам Паддифут, а вечерами заглядывать к Розмерте на кружку сливочного пива. По субботам буду развлекать школьников, охочих до знаний, интересными фактами о продаваемых книгах и обязательно введу льготы для книголюбов. Рвение в учёбе нужно поощрять. Вероятно, даже предложу провести пару лекций в Хогвартсе, если меня там ещё помнят. Жаль, Макгонагалл давно отошла от дел. Но мы хотя бы сможем видеться иногда — говорят, она занимает комнаты в гостевом крыле.   Я сижу на кровати, мечтая о будущей жизни. Провожу рукой по гладким, как шёлк, простыням — моё фирменное бытовое заклинание ещё с Хогвартса, — поправляю подушки, протираю едва заметную пыль на полке с фотографиями. В шкафу нахожу старые открытки и письма родителям, перевязываю атласной лентой и упаковываю в большой конверт: сил читать их у меня уже нет, а Хьюго будет интересно почитать о своих бабушке и деде, он как-то спрашивал о них. Наконец, когда все дела по дому уже сделаны, корреспонденция перебрана, еда приготовлена и оставлена под Стазисом, я снова возвращаюсь на второй этаж, в нашу с Роном спальню. Сажусь на кровать, с которой всё началось, и принимаюсь вспоминать, как мы впервые переехали сюда. Как дом был ещё пустой, и всё, на что нам хватило денег, — эта кровать и книжный шкаф, стоящий в гостиной. Сейчас кажется, будто это была совсем другая жизнь, с другими Роном и Гермионой, которые исчезли, растворившись во времени, оставив нас с неразберихой в голове и смятением в сердце. Но выбор должен быть сделан, и выбирать приходится мне. Роза приняла решение выйти замуж, Хьюго принял решение никогда не жениться. Гарри решил заботиться обо всём мире, а Джинни — заботиться о нём. Рон выбрал игнорирование проблемы и побег от разговоров в командировки. А я… Что выберу я? ***