Fairy Sparks & Brooding Fire

      Во время концерта Феликс всё время стоял лицом к фанатам, цепляясь за их драгоценное и долгожданное внимание, но какой-нибудь чересчур внимательный к деталям человек смог бы заметить лёгкое, трепетное прикосновение тонких пальцев к его спине, скрытое от ослепляющих, вездесущих камер, которое ощущалось так интимно, почти также священно, как невысказанные слова, которыми они совсем недавно обменялись, поймав взгляды друг друга.       После того, как доктор объявил о его травме, все участники группы буквально окружили его своей заботой. Хёнджин не был исключением.       Но это, если говорить совсем коротко, отбросив детали. А деталей, которые замечал Феликс, было много: то, как Хёнджин исподтишка всегда старался оказываться как можно ближе к Феликсу, если мог; импровизированная часть в Back Door, из-за воспоминаний о которой лицо младшего тут же краснело; тайные взгляды, которые Хёнджин посылал ему, когда танцевал отдельно от группы.       И именно такие моменты заставляли Феликса проводить бессонные ночи, думая о том, скрывалось ли за этой заботой что-то ещё, не надумывал ли он себе слишком многого.       Хёнджин всегда был рядом.       Первый, кто улыбнулся Феликсу, когда тому дали второй шанс на пути к мечте.       С ним случились первая, вторая и третья попытки Феликса завести разговор на его чертовски скудном корейском, и он был бесконечно благодарен Хёнджину за его терпение, за стремление помочь ему в изучении языка несмотря на то, что он едва понимал, что Ли ему говорил.       Первый человек, который ощущался почти как мечта, которую Феликсу хотелось осуществить и всеми силами избегать, всё в одно время.       Он всё ещё помнил одну из ночных посиделок, когда мемберы были слегка пьяны, «виноградный сок» затуманил их рассудок.       Феликс пребывал в каком-то пост-концертном состоянии эйфории, его слегка расфокусировавшийся взгляд блуждал по комнате, по лицам в ней, пока не встретился со взглядом Хёнджина. Тот положил свою руку ему на плечи с таким отчаянием, будто от этого зависела его жизнь.       Их ноги продолжали дрожать даже после того, как они добрались до машины и сели рядом, близко-близко. На самом деле, атмосфера стала более натянутой, как бывает, когда никто не может понять, как всё началось, и предугадать, чем всё закончится.       Хёнджин казался таким тёплым, пока прижимался к его боку, и это было опять-таки каким-то пост-концертным возвышенным состоянием, когда они нуждались друг в друге, чтобы хоть немного прийти в себя, вернуться на землю, потому что на тот момент жизнь — это громкие овации, звенящие в ушах, и поддержка, которую они получали, пока все прожекторы были ещё включены и направлены прямо на них.       Даже когда они впечатали уставшие спины на роскошные и удобные сидения автомобиля, вокруг них всё равно сгущалась засасывающая непроглядная тьма, граничащая с небытием.       Их сознание плыло где-то между существованием и выходом за пределы всего настоящего, пока одна часть их удерживала их разум на земле, а другая тянулась к освобождению.       Феликс наблюдал за тем, как признаки сонливости появляются на лице Хёнджина, пока его собственные ноги сплетены с его ногами, а грудь крепко прижата к его, потому что Хёнджин так мучительно прекрасен, и Феликс буквально поражён желанием сократить расстояние между ними, как будто их и так не разделяли миллиметры. Неважно, что вокруг была тишина, единственным звуком, который улавливали его уши, был шум их автомобиля, рассекающего пустые улицы Сеула, Феликс не мог спокойно усидеть на месте.       Его пальцы буквально дрожали от необходимости провести по локонам Хёнджина, проверить, оставят ли на фарфоровой коже Хёнджина прикосновения кончиков его пальцев за собой обжигающие дорожки от этого недавно вспыхнувшего огня в его сердце.       Ему нужно было это узнать, и его тело подталкивало его мозг к этому — только ради того, чтобы ощутить резкое сожаление, когда Хёнджин начал ворочаться во сне и положил руку Феликсу на талию, пока его голова быстро нашла изгиб между его плечом и шеей и удобно устроилась там.       Их общежитие было в часе езды, и любой здравомыслящий человек пожертвовал бы комфортом другого, чтобы поставить собственный на первое место — особенно после тяжёлых, выматывающих выступлений, — но в эту ночь Феликс не стал таким человеком.       Вместо этого, он позволил своему предыдущему чувству поглотить его, когда его взгляд упал на мирно дышащего Хёнджина на его плече, пока луна пробивалась сквозь открытые окна и своим светом выхватывала его абсолютно поразительные черты лица.       Феликс обрадовался, когда понял, что опьянение постепенно отступает, и никогда ещё он не чувствовал себя более бодрым, пока его сердцебиение стремительно учащалось, а рассудок слишком сильно цеплялся за мысль, что он наконец-то признал то, что так долго прятал и хоронил глубоко внутри.

___

      Все знают, что Хёнджин не большой фанат инициировать прикосновения, хотя он их совсем не ненавидел.       Иногда Феликс испытывал свою удачу, снова и снова цепляясь за Хёнджина так часто, что даже такой тактильный человек, как Чан, давно бы вышел из себя.       Он пытался не обращать внимания на пристальный взгляд остальных членов группы, которые явно считали такое чрезмерно прилипчивое поведение странным даже для Феликса, который среди них считался главным обнимателем.       Но Хёнджин не попытался сменить позу, когда он наклонился к нему и положил подбородок ему на грудь, пока старший отдыхал после репетиции, или никак не возмутился, когда Феликс долго-долго обнимал его со спины, хотя погода была одуряюще жаркой и его порыв нежности вряд ли хоть как-то помогал насквозь пропотевшему старшему.       Если что и происходило, то Хёнджин либо совсем таял под его прикосновениями, копируя его действия, либо прижимался ещё сильнее так, что уже Феликс чувствовал лёгкое опьянение от их взаимного тепла.       Это был всего лишь тест, и для Хёнджина, и для него, предназначенный исключительно для того, чтобы сбить первого с толку, однако он с лёгкостью прошёл его с отличной оценкой, даже заработав пару дополнительных баллов, и не оставил Феликсу ни единого шанса избавиться от гложущей его изнутри тревоги, что он, возможно, влюблён в своего коллегу по группе, а после всех его глупых проверок он лишь убедился в том, что это чувство стало сильнее, чем до этого.

___

      Алкоголь всегда отбрасывал все мысли, что сковывали их сознание, в сторону и облегчал эту ношу, оставляя их вне рамок, такими, какими бы они никогда не могли бы быть трезвыми — просто самими собой.       Пожив вместе почти четыре года, они оба знали, что их не так-то легко споить, хотя остальные мемберы уже развалились вокруг них разноцветными всполохами, пока рассудок всё ещё держал их в узде, пусть и был слегка затуманен алкоголем.       Они были ровно в том состоянии, чтобы до того, как рассвет вступит в свои права, выплеснуть всё то, что они держали в себе, чтобы потом снова закрыться друг от друга, скрываясь в румянце на собственных щеках.       Казалось, что они смотрят друг на друга целую вечность, звук их трепещущих сердец заполнил уши, а тишина вокруг вдруг стала такой ужасающей.       Сначала рука Хёнджина вдруг подалась вперёд и, когда Феликс понял, что она вот-вот коснётся его щеки, он прикрыл глаза.       Пальцы коснулись его невесомо, как пёрышко или мягкая подушка с его кровати, но их шероховатость ощущалась такой правильной на его коже, он потянулся за прикосновением сильнее, пока не осознал, что он просто положил голову на ладонь Хёнджину, и не очнулся от ласки.       — Прости меня.       Это не вызвало ни одного признака недовольства Хёнджина, он только скользнул немного ближе, и Феликс был только рад ответить взаимностью на его объятия, которые последовали позже. Хёнджин спрятал маленькое, гибкое тело младшего в своих широких руках.       — Феликс.       Они мягко гладили руками по спинам друг друга, что являло большой контраст по сравнению с их громко стучащими сердцами и отчаянно работающими в мозгу шестерёнками.       — М-м-м?       На мгновение рука Хёнджина перестала ласкать спину Феликса и спустилась немного ниже, так правильно устраиваясь на талии младшего.       Он прижал его до невозможности близко, жестом куда более интимным, чем все их объятия, которыми они обменивались до, и дыхание Феликса от этого замерло.       — Будет ли это нормально, если я скажу тебе, что ты мне нравишься?       Эти слова заставили сердце Феликса биться до того быстро, что он испугался, что оно просто в один момент остановится. У него появилась щемящая необходимость взглянуть в лицо Хёнджину, но его крепкая хватка лишала его этой возможности.       — Я надеюсь, это ничего не изменит между нами. Я не хочу сваливать на тебя груз этих чувств.       Эти слова сопровождались лёгким смешком, пока Феликс вдруг не почувствовал влагу на своём плече. Хёнджин плакал, и это отдалось тупой болью в его сердце.       — Эй, Хёнджинни, пожалуйста, посмотри на меня… Хёнджин-а!       К тому моменту, когда он слегка ослабил объятие, Хёнджин тихонько всхлипнул, продолжая держать голову низко опущенной и заставляя губы Феликса безумно дрожать, а его глаза наполниться слезами от того всепоглощающего чувства, которое было ему очень хорошо знакомо.       — Прости, я… — Хёнджин вздохнул так, словно на его груди покоилась какая-то тяжесть, — я больше не могу держать это в себе.       Он посмотрел на Феликса с самой нежной улыбкой, и у него от этой улыбки поплыло перед глазами.       — Я знаю, что это чертовски эгоистично, но я просто хотел, чтобы ты знал, Феликс.       Феликс никогда не верил, что человек может испытывать так много противоречивых эмоций одновременно, пока не достиг той точки, когда его собственное тело буквально разрывалось от переполняющих его чувств, пока не почувствовал всё это на своей шкуре.              — Ты никак не даёшь мне ответить, — одна из таких редких попыток разрядить атмосферу между ними оказалась успешной, потому что вызвала искренний смешок Хёнджина, такой прекрасный оттого, что его голова слегка откинулась назад, он, вероятно, был также взволнован, как и Феликс, тем, насколько забавной и увлекательной была ситуация.       Тишина снова повисла в воздухе, и их глаза встретились, в этот раз наполненные совершенно новым видом чувств.       — Ты хочешь, чтобы между нами ничего никогда не менялось?       Феликс не знал, был ли это вопрос к Хёнджину или к самому себе.       Хёнджин лишь смотрел на него, на лице не было улыбки, но тон его голоса был участливым:       — А чего хочешь ты, Феликс?       — Если честно, я даже не знаю, — пробормотал он, не уловив лёгкую тень, пробежавшую по лицу Хёнджина от этих слов. Но ему так было необходимо высказать всё, что накопилось внутри. — Но я и не отрицал, что ты мне тоже нравишься.       К этому моменту, румянец на лице Хёнджина и пожар, горящий под кожей, должно быть уже перебрались на лицо к Феликсу, разливаясь перед Хваном без какого-либо фильтра или маски. Откровенные и честные, как и слова, которые он только что сказал.       — Я не знаю, когда это началось, но я стал жаждать твоего присутствия. Я думаю о тебе постоянно. Всё, что ты делаешь, влияет на меня сильнее, чем ты мог бы представить. Я хотел чувствовать тебя ближе, даже если мы находились рядом, ох, стой, эта часть звучит немного… — его речь была совершенно бессвязной, за что он обычно стал бы себя презирать, но сердечного смешка Хёнджина было достаточно, чтобы успокоить его.       Феликс позволил Хёнджину вернуть ему самообладание, в этот раз сплетая свои пальцы с его.       — Не переживай так, потому что это то же, что я чувствую к тебе.       Младший неосознанно тяжело выдохнул, «ох… да?», чем заработал ещё один смешок Хёнджина, что, конечно, неудивительно, учитывая тот факт, что всё в его поведении умиляло и забавляло последнего.       — Да, — он поднял их сцепленные руки, чтобы оставить лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони младшего, пока его глаза не отрывались от блондина. Феликсу хотелось лишь вырыть яму и похоронить себя в ней.       Их взгляды становились всё тяжелее, на что, безусловно, повлияли высказанные вслух признания, напряжение никуда не делось, но они оба чувствовали, что оно вот-вот распадётся на кусочки, и не могли себе представить, что могло бы быть лучше.       Комната превратилась в серию волшебных вспышек, а глаза Феликса стали объективом фотоаппарата, который не мог переставать делать снимок за снимком, единственным объектом на которых был Хёнджин, Хёнджин. Хёнджин.       Феликс мог забыть, что с ними всегда было так: они льнули друг к другу, словно были единственной опорой друг для друга; чувствовали себя главными героями, пока мир вращался вокруг них, — но его тело определённо помнило каждое прикосновение и сейчас пыталось вернуть это ощущение.       — Спасибо, что сказал мне это.       Когда Хёнджин осторожно взял его лицо обеими руками и оставил невесомый поцелуй на его лбу, Феликс почувствовал, что вот-вот снова заплачет. Поцелуй не был долгим, тут же губы сместились вниз по его переносице и коснулись кончика носа, его ярких веснушек, местечка между его носом и верхней губой и остановились ровно до того, как коснулись самих губ.       Феликс забыл, что с Хёнджином всегда было так, тот определённо не был тем, кто кричал бы об их любви, разбрасывался бы широкими жестами и привлекающими всеобщее внимание признаниями, но его прикосновение и молчание очень тонко передавали его чувства, которыми он делился с Феликсом в этот момент.       Если любовь Феликса в неуловимой, сияющей настойчивости, любовь Хёнджина — это размеренное пламя, которое всегда найдёт способ напомнить о его ценности, о том, что Феликсу совсем не обязательно самому быть огнём, когда он может попросить его им поделиться, о его сильной и чистой душе, что лежала за его нежным и солнечным обликом.       Потому что Хёнджин видел это и убедился в том, что сам Феликс видит это, потому что Хёнджин действительно в это верил, так что Феликсу не оставалось другого выхода, кроме как довериться ему.       Только поэтому его тело взяло в руки власть ровно в то время, когда это нужно было, и Феликс чмокнул Хёнджина в краешек губ, потому что это было чем-то совершенно новым и у него не хватало смелости, чтобы правда поцеловать его.       — Я хочу этого.       Они соприкоснулись лбами, и это ощущение было поистине головокружительным.       Улыбка Хёнджина была похожа на ту, что сияла на его лице в тот день, когда Stray Kids официально стали Stray Kids, и сердце Феликса сжалось от этого чувства, он был тронут до глубины души.       — Я тоже этого хочу.