Человек за стеклом

Когда Ариана впервые пожаловалась на кошмары, Альбус лишь отмахнулся. За окном свирепствовала гроза, да так, что стонали ставни, и не было ничего проще, чем связать эти два происшествия. Он так и сказал ей: все в порядке, это просто ветер. Ветер и гром, чего ж тут бояться? А ведь уже большая, казалось бы, девочка. Наверное, стоило призадуматься раньше — почему пришла к нему, а не к Аберфорту, если в последнем души не чаяла, не в пример старшему? Но Альбус просто спровадил ее, одарив снисходительной улыбкой, и легонько подтолкнул в спину — возвращайся в постель, дорогая сестрица. Чтобы я тоже мог вернуться. В постель, да. Ариана смотрела без малого обиженно, у нее зябли руки, и нос грозил дать течь. Наколдовать бы огонь, да первая же испугается, заверещит, не угомонишь потом. Прибежит Аберфорт и все испортит. Когда-то Альбус думал: все дело в них, странноватых младших, из-за них его мирок трещит по швам. Это самая очевидная мысль, когда сестра не в себе, а брат угрюмый затворник, ненавидящий всех и вся. И прежде всего — Альбуса. Позже он признавал: было за что. Возможно, все это время именно он являлся неисправный деталью, способной разладить весь механизм. Ариана и Аберфорт были странными, не от мира сего, но они оставались хорошими людьми — в отличие от него. А еще они умели любить. Ну, по-настоящему. Закрыв за ней дверь, Альбус вернулся в спальню, где ждал Геллерт — нож в тонких пальцах, золото на рукояти, в волосах, и алое на краях приоткрытой раны. Губы у него почти такие же красные, как и его кровь. Немного попало на простынь, с чего Геллерт посмеялся: наутро можно будет подумать, будто ты тут любился с девственницей. Альбус усмехнулся, правильно истолковав шутку: о девственности речи не шло, как ни посмотри. Взгляд у Геллерта оставался голодным. Адресован он был не Альбусу — запястьям в багровых узорах; нож танцевал в бледном свете свечи. — Что она хотела? — Да так, вздор. Кошар приснился. — Ах, кошмар? Почему-то даже такие отвлеченные, ничего не значащие реплики в его устах превращались в нечто запредельно опошленное; а может, причина в крови, волосах и бледной коже, в золоте и багреце. Геллерт отбросил нож — на одеяле осталась тёмная полоса. — Нам следует вести себя тише. Не уверен, что на нее действует заглушающее. — Иди сюда, — позвал Геллерт вместо ответа. И Альбус подчинился — как обычно, когда слышал этот тон, когда перехватывал взгляд — никто и никогда не смотрел на него так. Верно и обратное: он сам бы ни за что не сымитировал с другими то, как смотрел на Геллерта. Тому проще — не впервой. Он ведь не скрывал, что и прежде не был обделен вниманием. — Куда уж тише. Я мог бы и покричать, хочешь? — Не надо. — Но это больно. — Геллерт откинулся на подушках, ухмыляясь. — А ты все никак не приноровишься. — В теории звучало проще, — признал Альбус, подавшись к нему. — Ты первый вызвался добровольцем, так что не ерзай, будь добр. Мне нужно сосредоточиться. Он поднял палочку и вдруг, в отблесках чар, увидел их будто со стороны — смятые простыни, бледные, жадные лица и кровь. Много крови. От этого зрелища похолодело внутри, а пальцы дрогнули. Кошмары? Нет. Это мы. Что ты успела увидеть, Ариана? Что я успел натворить? — Нам бы принести клятву, — сказал Геллерт. — На крови. Я — твой, а ты — мой, все такое. Чтобы совсем поэтично, как в книжках. — А ты мой? Геллерт улыбнулся. Или осклабился — ракурс решал все. Если смотреть свысока, кажется поддразнивающим нахальством, ведь всегда можно навалиться сверху — или ударить заклинанием… или просто — ударить. Иногда хотелось. Альбус знал: Геллерту тоже. Правда, причины для этого были почти диаметрально противоположные. — Ну конечно. И помахал рукой — пару капель сорвались с запястья; пальцы наверняка понемногу немели, раз приходится так долго держать кожу незатворенной. — Так ты собираешься лечить меня или как? Он уже понял, ухватил чужой настрой с филигранным мастерством прирожденного легилимента. — Альбус? И тогда Альбус отбросил палочку и схватил его за запястье — Геллерт зашипел от боли, но так даже лучше, пускай. Зато дыхание сделалось еще теплее, почти горячим, и никакого сопротивления Альбус не встретил, пока целовал его — немножко солоно и скользко, но смотрел-то Геллерт с восторгом, неотрывно смотрел. Этим своим взглядом, которого прежде не доводилось видеть ни у кого. — Вот это да, — фыркнул он. — Друг мой, любите же вы целовать, да все не туда. — Не нужно портить момент. — Ты ведь поэтому хочешь? Что больно? Вот что тебе нравится? — Разве у тебя не так же? Геллерт призадумался. — Так же, — ответил он наконец. Съехал чуть ниже на кровати, устраиваясь поудобнее. Его волшебная палочка лежала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Как и Альбусова. Любой из них мог бы подхватить свою в мгновение ока. — Вот так позанимались, да? — Я вылечу, — пообещал Альбус. — Просто сейчас мысли не о том. Это отвлекает. — Отвлекать я умею, — согласился Геллерт. Альбус протянул руку и убрал со лба волосы — лицо у Геллерта совсем юное, не успевшее приобрести волевую точеность, и есть в этом что-то неправильное. У него и не растет-то толком на лице — пока или вообще, Альбус еще не решил. Но что можно сказать совершенно точно — потом, при воспоминаниях о его незрелых чертах, будет хуже, много хуже. Не винить же во всем того, кто выглядит так. Кто младше, и что бы он сам себе ни думал, слишком наивен в своем голодном желании, страстях и амбициях, тоже юношеских, подогреваемых его горячей кровью. — Что ты видишь? — спросил Альбус, зная, что Геллерт поймёт без объяснений. Светлые глаза затуманились от накатившего; Геллерт перехватил его руку и поднес к губам. Кажется, вид собственной крови действовал на него опьяняюще. — Вижу нас на вершине мира. — Нас? Вдвоем? — Да. У нас все получилось. — Понятно, — прошептал Альбус. За окном громыхнуло снова, и дождь вылился на промерзшую землю. Зачем же ты врешь, Геллерт. Впрочем, вопрос дурацкий — разве хоть в чем-то он не врал? И Альбус не лучше. Вот было бы здорово заснуть сейчас вместе, чтобы не проснуться, чтобы завтра никогда не наступило, чтобы оставить все так. Ариана боялась грозы, но Альбус всегда был равнодушен к смерти. Своей… выходит, и чужой тоже. «Равнодушная скотина» — как-то раз назвал его Аберфорт. Да. Именно так. Удивительно, как хорошо Аберфорт разбирался в людях. Без всяких легилименций и дара предвидения, без тьмы, пожирающей изнутри. Наверное, потому, что не боялся назвать скотину скотиной. Сей полезный навык открывал перед ним бесконечные возможности, ведь нет ничего сложнее, чем смотреть правде в глаза. — Сейчас, что ли, скрепить? — предложил Геллерт. — Раз уже порезал себя? — Давай. — А ты себя сам? — Как хочешь. — Тогда давай я. — Геллерт придвинулся. Отлично, заодно можно будет проверить, насколько далеко простирается его равнодушие. Как выяснилось, далеко. Геллерт полоснул прямо-таки с вдохновением, и было больно, но задуманный природой страх перед повреждениями, как и перед смертью, так и не пришел. Альбус просто смотрел, как вытекает красное. — Не больно? — Больно, конечно. — И молчишь, как великосвятой мученик? — Знаешь, у нас в Хогвартсе был целый Дом для таких вот стоиков. — Какая прелесть, — пробормотал Геллерт, наполняя фиал. И добавил невпопад: — А меня из моего дома выгнали. — Неприкаянная душа. Геллерт поднял на него глаза. Взгляд у него был… странный. Будто застекляневший на мгновение. Но уже в следующую секунду он отвернулся и взялся за палочку. — Теперь слова. Альбус приманил свою. Сейчас. Вот бы это случилось сейчас. Небеса обрушились бы на нас, похоронив под обломками из пустых обещаний и бестолковых надежд. Геллерт наклонился и поцеловал его как бы между прочим. Это обожгло сильнее самого острого лезвия. И слова для него все-таки нашлись. И судорожный, короткий вдох, недополученный при кровопускании. — Я твой, — повторил он зачем-то. В клятву эти слова не входили. Я знаю, подумал Альбус. Нужно было что-то сказать в ответ, но он лишь прижался теснее и накрыл чужую ладонь своей. Промолчал. Гроза бесновалась за окном, а внутри, под клеткой ребер, растекалась пустота. Как пролитое зелье или масло. Или кровь, только бесконечная и черная, как сама ночь. Как мы. Небеса милосердные. Вопреки всему Альбус почувствовал себя ужасно одиноким. А может, не вопреки. Может, самое страшное одиночество настигает не в пустых комнатах, а рядом с теми, кого вы могли бы полюбить. Если бы. Какое непреодолимое слово — если! Когда наутро он спросил сестру про кошмары, она только ресницами захлопала — забыла. Вот и славно, подумал он тогда. Поправил ей сползающую на плече мантию и выдал утреннюю порцию лекарств. Ничего особенного, для нервов и хорошего самочувствия. У него было меньше месяца, чтобы убедить Аберфорта, что Альбус справится с ней без посторонней помощи. Что ей с каждым днем все лучше. А с зельями Альбус был на ты. «Не говори ему, хорошо? На самом деле это для его же блага. Он должен выучиться, не дело бросать школу, не закончив и семи классов». — А к приятелю твоему это не относится? — поинтересовался Аберфорт как-то раз, но избирательный Альбус пропустил эту шпильку мимо ушей. Зато ответил днем позже, пока просматривал список домашних заданий на лето, к которому Аберфорт, судя по идеальному состоянию пергамента, вовсе не притрагивался. — Если бы твои академические успехи не уступали Геллертовым, я бы и слова не сказал. Что это, Аберфорт? — Ну, «плохо». — А это? — «Отвратительно». Чай не слепой. — Аберфорт! — Что ты заладил? Два предмета завалил, а вою на весь дом, будто двадцать. Какое мне дело, если я все равно брошу школу? Перед кем мне выпендриваться? Перед тобой? Перед Арианой? — Ты же очень талантливый, нужно всего лишь… — Ага, ага. Закрой пасть, ладно? У меня твои нотации в печенках сидят. А если заведешь шарманку про домашку на лето, я тебе твою палочку знаешь куда засуну? Хотя нет, постой. Тебе же понравится. — Очень смешно. Это какая по счету шутка? Аберфорт насупился. На Альбуса уставились голубые — точь-в-точь как у него самого — глаза. — Ты с ним трахаешься. Альбус поморщился. — Я с ним не трахаюсь, Аберфорт. — Да? Он к тебя через окно залазит. Каждую ночь. — И что? — спросил Альбус устало. — А то, что обустроили тут голубятню. — Аберфорт вздохнул и добавил уже тише: — Ариана его боится, ясно? Неправда, хотел возразить Альбус, но смолчал и на этот раз. Аберфорт знал ее несоизмеримо лучше, к тому же напугать Ариану могла любая мелочь, любой, в сущности, пустяк. Голод на дне глаз. Злые ухмылки и липкие взгляды. — Если он опять к ней полезет… я его поколочу, Альбус, я не шучу! — Зачем бы ему к ней лезть? — А мне откуда знать? Он же долбанутый. Ариана рассказывала, он ей проходу не дает, когда меня нет рядом. — Глупости, — произнес Альбус после длительного молчания. — Она, должно быть, что-то напутала. «Конечно, глупости, — подтвердил тем же вечером Геллерт, когда ему пересказали этот диалог. — За младших не волнуйся. Я их не обижу». И рассмеялся, и толкнул коленями на пол — так, что дрожь молнией прошлась по всему телу и замкнуло где-то на уровне затылка. На этот самый затылок Геллерт и положил руку, притягивая к себе. Разве что тебя. И если трону их, то тоже только по твоей вине — все в твоих руках, любовь моя; а в моих сейчас твои волосы — видишь, как немного мне надо? Я беру дешево, так возрадуйся же, что так. На полу они чертили символы, значений которых зачастую не понимали, зачитывались маггловскими оккультными и религиозными текстами и все пытались сплести это воедино, веря, что тайные знания можно собрать по крупицам, извлечь из информационной суспензии, как осадок при алхимических опытах. Геллерт обожал эзотерику. Он верил, что на стыке маггловских и магических наук зарождается универсальное знание. Точнее, уже зародилось и только ждет своего первооткрывателя. Того, кто протянет руку и возьмет свое. — Пожалуй, стоило бы раскопать его, — заявил он однажды самым светским и беззаботным тоном, пока они стояли у надгробия Паверелла. Ветер, пришедший с западного побережья, играл его волосами, и Альбус снял с них запутавшегося жучка. — Ну, на тот случай, если его похоронили с Мантией. Он очень внимательно смотрел на Альбуса. При естественном освещении глаза у Геллерта казались ещё светлее, почти прозрачными. Неподалеку располагалась могила матери. Еще через одну — отца. Альбус лично выводил эпитафию, и палочка тогда почти не дрожала. Лицо Геллерта расслабилось, а плечи поникли. — Поверил? — Что? — Я пошутил про могилы. Я знаю, что так нельзя. — Ну да. — Альбус взглянул под ноги: все-таки осквернение могил — далеко не худшее, что можно сделать. Заодно вспомнил, с каким вдохновением Геллерт разливался про армию мертвецов, какую они создадут при помощи Камня. — Здесь бы прибраться. Он взмахнул палочкой, сметая в сторону листья. Место захоронения Младшего Брата отнюдь не пользовалось популярностью, и Альбус подозревал, что за последние лет сто они с Геллертом — единственные, кто проявил хоть какой-то интерес к истории усопшего. — Представляешь, когда-нибудь и мы будем лежать так… и кто-то неравнодушный придет смести листья. — Этому не бывать, — резко возразил Геллерт. — О чем это ты? Когда мы разгадаем тайны смерти, весь мир будет у наших ног. «Да, — подумал Альбус, щурясь от солнца — глаза у него всегда были чувствительными и от любой ерунды норовили заслезиться. — Но пока у моих ног нет ничего. Только листья». — Повелители смерти, помнишь? Альбус улыбнулся, повторяя символ на плите — треугольник, кружок и палочка. Так по-детски. Но из уважения к памяти Паверелла нужно привести это место в порядок. — Конечно. Он не чувствовал себя Повелителем. Только проигравшим — заранее. Какой же повелитель смерти будет мечтать о ней и елозить коленями у памятников ее жертвам? Верно, этому не бывать, ведь нас не похоронят рядом, и деревья над нами не посадят, потому что это для других, обычных, но хороших людей, у которых есть те, что придут убрать у могилы. Те, кого они любили, или которым смогли дать жизнь. Мы с тобой на это не способны. Геллерт стоял над ним, скрестив руки на груди. — Теперь навестишь своих? Я мог бы с тобой… — Не надо, — попросил Альбус. И быстро исправился: — За ними Аберфорт присматривает. И Ариана. Ей нравится плести венки. — Какая прелесть, — повторил Геллерт равнодушно. Он зашел за спину и, приобняв, уткнулся в шею. От его горячего дыхания по телу разошлось тепло, а еще это было немного щекотно. Альбус проглотил неловкий смешок. — Что, прямо на кладбище? — Я ничего не делаю. Просто обнимаю дорогого друга. Это поддержка. — Тогда не дёргайся. Не хочу потом переделывать эпитафию. — Альбус вернулся к надгробию, чувствуя себя реставратором, которого внезапно скрутил радикулит. Тяжесть на спине не давала сдвинуться с места. Геллерт наблюдал за его манипуляциями, с дыханием чуть учащенным, но в целом вел себя прилично. А когда Альбус почти закончил, выдал рассеянно, скорее себе под нос, чем для Альбуса: — У твоей сестры на шее точно такая же родинка. Один-в-один. Это у вас семейное. Альбус замер с поднятой палочкой, и Геллерт, решив, что с работой покончено, потянул на себя. Пустота всколыхнулась внутри в такт его движениям, их общим движениям. Это напоминало пучину. Геллерт тянул в нее своими касаниями, ухмылками и золотом в волосах. Там его место, его стихия. Он стремился туда, а может, пришел из нее — это приличному мальчику Альбусу только предстояло выяснить. Он не был уверен, что хочет знать ответ. Не был уверен, что готов нырнуть в нее вместе с Геллертом, и за эти мысли было стыдно — в первую очередь перед собой. Кто кем пользовался в их отношениях? С какой стороны ни глянь, картина выходила скверная. Будто извалялся в грязи, от которой не отмоешься. Но той же ночью он не выдержал и спустился проверить Ариану. В час быка приходят самые ясные сны, и девице ее возраста пристало спать крепко, однако, еще за мгновение до того, как толкнуть дверь, Альбус знал: что-то не так. Или не за мгновение. Он-то всю ночь не мог сомкнуть глаз. — Сестра? Она не спала. И бросилась навстречу, лишь только завидев его, вцепилась дрожащими пальцами в холщовую ткань. Мелькнули глаза — голубые и огромные, раздутые страхом. Уже в следующую секунду она уткнулась лицом его мантию, и этот взгляд сместился ниже, исчез. И сразу стало будто самую чуточку проще. — Что такое?.. Он обнял ее. Ариана дернулась, но тут же опомнилась и обмякла в его руках. Пальцы были не просто дрожащими — они были ледяными. И лицо, и плечи. Но не воздух, о нет. Воздух был горячим и спертым, несмотря на открытое окно и прохладу, навеянную свежей ночью. — Он был здесь, — зашептала она. — Я опять видела белого человека, смотрящего на меня из темноты. — Как в прошлый раз? — Да, да. — Но ведь ты сказала, это сон. Тебе приснился кошмар? Ариана молчала. — Ариана? Она заплакала — как-то глупо и по-детски, размазывая по щекам слезы. Альбус молча ждал, пока она успокоится в достаточной мере, чтобы продолжить. Ощущения были странными — все равно что смотришь сквозь мутное стекло. Картинка никуда не делась, но и спальня, и Ариана существуют где-то снаружи, вне зоны досягаемости. И нет никакой возможности разбить несуществующую преграду, чтобы мир стал таким, каким должен быть. — Я не знаю. Он говорит, что снится мне. Но когда он схватил меня, было больно! И синяк был. — Покажи. Она закатала рукав ночнушки, но, разумеется, никаких синяков не было, как не было других следов насилия. Призраки прошлого не оставили ее и спустя годы — та мерзкая история, магглы… Худшим был первый год, но и теперь они могли вернуться в любую секунду — иногда для этого требовался повод, иногда и вовсе, казалось бы, на пустом месте… — Исчез, — изумленно пробормотала сестра, разглядывая чистую кожу. — В таком случае у нас два варианта: либо «белый человек» — искусный целитель, либо он тебе приснился. — Она смотрела на него во все глаза, и пришлось поторопить: — Ариана? — Приснился, — прошептала она, будто загипнотизированная его взглядом. На щеках блестели дорожки слез. Альбус ощутил острое желание рухнуть на кровать и обхватить голову руками. Непозволительная роскошь, когда на тебя смотрят так — с надеждой, будто ты спаситель, всемогущий бог, способный забрать кошмары. И Альбус мог бы, если бы речь шла про обычные дурные сны. Но эти кошмары ему не по зубам. В этих кошмарах он сам растворился без остатка. И ничего не осталось. Где твой брат, Ариана? Где твой некогда заботливый брат? К слову, об этом. — Почему ты не позвала Аберфорта? Ты ведь не позвала? Она судорожно замотала головой. — Нельзя. Этот человек пригрозил, что убьет его, если будет мешать. Альбус сжал худое плечо сильнее, чем собирался — и отпустил сразу же, как Ариана ойкнула. Прости. — Аберфорта? — Да. Но Аберфорт и не сможет его прогнать. — Она опустила голову. — Белый человек сильнее. — Так ты пришла ко мне… Ариана закивала, обнадеженная тем, что ее понимают. — Ты смог бы. Только ты. Так, значит, я сильнее человека-из-снов? Завидное достижение. — Что нужно этому… белому человеку? Белый. Почти как Альбус. — Он сказал… что хочет спасти меня, но для этого нужно сделать со мной плохие вещи. Это поможет, просто нужно потерпеть. — И он трогал тебя. Как магглы? — Угу. Альбус подошел к окну, обвел взглядом запущенный дворик: тишь да благодать, и трава непримята. Не то чтобы для волшебника могло быть проблемой замести следы своего пребывания где бы то ни было. Но волшебников в Годриковой Впадине можно пересчитать по пальцам. И только самому Альбусу решать, какие выводы сделать из этого факта. — Это сон, — повторил он. У него за спиной Ариана застыла как изваяние. — Давай вот как поступим: я дам тебе лекарство не утром, а сейчас. Пока оно действует, кошмары не придут. — Обещаешь? — Обещаю. А чтобы тебе было спокойнее, я поставлю барьер. Никто не сможет залезть к тебе через окно. — И подумав, добавил: — Через дверь — тоже. Только я и Аберфорт, хорошо? Она легла, Альбус протянул ей зелье и смотрел, как вздрагивает худое горло — в унисон рваным сглатываниям. Зелье было не самым приятным на вкус. Надо бы придумать, чем разбавить горечь, не зря же семь лет учился. Отличником был и вел переписку с известнейшими алхимиками, а в таком — не удосужился… — Я ведь скоро умру? — спросила Ариана, вернув ему кружку. То ли зелье начало действовать, то ли ей и впрямь не было дела, но прозвучал вопрос очень обыденно, так, что Альбусу сделалось не по себе. — С чего ты взяла? — Тот человек сказал, что я умру, если ничего не сделать. Было бы жалко, так он сказал. — Не бойся, это всего лишь… — Я и не боюсь, — заявила Ариана, подтянув одеяло до подбородка. — Смерти — не боюсь. Только живых. Возможно, у них было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Возможно, не свались на них то несчастье, она выросла бы похожей на него. Возможно, именно потому Альбус держался так холодно — ну кому понравится лицезреть в болезненной тени отражение самого себя? Эта естественная брезгливость, свойственная молодым и здоровым, диктовала держать дистанцию, отворачиваться и варить горькие зелья, запершись в своей комнате. Геллерт знал про них, но Аберфорт нет. Аберфорт бы не понял. Он тоже молод и здоров, но было в нем что-то еще, неподвластное инстинктам. И вшитые в подкорку установки не при чем, и предрассудки. Когда-то, еще на первых курсах, Альбус выговаривал ему за отсутствие друзей, за враждебное отношение к одноклассникам, и за жалобы учителей, конечно. Аберфорту было все равно. Зато он сумел заплакать, когда умерла мать, а Альбус стоял у могилы, силясь разглядеть в своей душе что-то, кроме раздражения и досады — и не находил ничего. — Почему она все еще не проснулась? — обеспокоенно пробормотал Аберфорт, когда сестра не спустилась ни к завтраку (на это никто и внимания не обратил — бывает), ни к обеду. Они с Альбусом сидели в гостиной: один с газетой, другой — с недоеденным сэндвичем в плохо вымытой руке. Копаться в земле и возиться с животными Аберфорт любил, а вот умываться после этого как следует — нет. — Пойду проверю ее. Альбус остался в кресле — «Трансфигурация на сегодня» сама себя не прочитает. На днях должны опубликовать его статью, и комментарии знающих людей пришлись бы очень кстати. Не поднял он головы и тогда, когда услышал шаги Аберфорта на лестнице. — Спит как убитая, — объявил Аберфорт растерянно. — Наверное, зря мы вчера весь день провели на воздухе. У нас Дарёнка окотилась. — Поздравляю. — Твою ж… — Аберфорт повернулся вокруг своей оси, рассеянно похлопал себя по бокам. — Ты не видел мой второй носок? — Все может быть, — ответил Альбус, не поднимая головы. — Воспользуйся чарами Поиска. — Мне нельзя. Альбус пожал плечами. — Мне-то можно. Обветренное лицо озарилось проблеском понимания. — Погоди. Это не те, которые я завалил? — Именно те. Пока не подтянешь их, вещи то и дело будут пропадать. — Альбус перевернул страницу. — Вот незадача, да? — Акцио! — заорал Аберфорт, с чертыханьем выхватив палочку. — Ну ты и козел. Даже летом от тебя спасу нет. — В сентябре у тебя пересдача, — напомнил Альбус. — Или как вариант — трансфигурируй себе новые. С трансфигурацией у тебя тоже проблемы. — Так найду, — буркнул Аберфорт, запихнув палочку в карман. Его оптимизму оставалось только позавидовать. Альбус улыбнулся ему. Неискренне. — Удачи. А ближе к вечеру спустилась Ариана, взлохмаченная и вялая, и, убедившись, что брат в гостиной один, рискнула пристроиться в кресло напротив. Села и обхватила себя руками, как ребенок, не глядя на него, только перед собой. — Как самочувствие? Ужинать будем? Она покачала головой. — Я, наверное, скоро опять спать пойду, — прошептала, хлопая сонными глазами. — Я просто вспомнила… козлята. Я очень хотела посмотреть на козлят. — Аберфорт сказал, они уже родились. — Да? — Худенькие плечи поникли, обкусанные губы задрожали. — Я все пропустила! — Ну что ты. Они ведь никуда не денутся. — Угу, — выдохнула она, вновь уставившись на свои сведенные колени. Ее состояние тревожило Альбуса, и он поднялся с кресла, чтобы взглянуть поближе. При ближайшем рассмотрении ее румянец показался нездоровым, хотя и температуры не было, и в ответ на прямой вопрос она замотала головой — нет, ничего не болит. Должно быть, не рассчитал с дозой. Лучше Аберфорту не видеть ее в таком состоянии — переволнуются оба, а ей лишние волнения ни к чему. — Ой. Ты будешь колдовать? — Я просто посмотрю, что с тобой, — терпеливо, но настойчиво произнес Альбус. — Это быстро. Ты и вовсе не заметишь. Он поднял палочку, чувствуя себя палачом, не меньше. Ариана отвернулась, закрыла лицо руками. Не трогай меня, пожалуйста, не трогай. Но это ради твоего же блага. Большего блага. Вы — вы все — поймёте нас позже… когда-нибудь. Если останетесь живы. Если вам повезёт. «Мораль, религия, совесть — все это инструменты рабов, призванные низвести Настоящего человека до того скотского состояния, в котором рабы пребывают с рождения, — вещал Геллерт, опершись на парапет. Над ними золотилось полуденное солнце, и он был чудо как хорош в своем вдохновении, в своей манере держаться как-то до небрежности просто, оставаясь при том завораживающе харизматичным. — Вы понимаете, Альбус? Чтобы победить, нужно отринуть все лишнее — и в первую очередь сомнения. Я вижу, вы родились с тем, что называют «sentiment», и было бы досадно растратить это на малодушные сомнения и морализаторскую ложь.» Он умел быть до крайности убедительным, когда хотел. И Альбус умел, когда нужно. Этого достаточно, чтобы обмануть весь мир, но ничтожно мало, чтобы самому поверить в свою ложь. «Итак, вы предлагаете… " «Предлагаю? Увольте! Пока я могу предложить вам только свою дружбу. Но если настанет момент, когда я смогу вам полностью доверять, то буду только рад посвятить вас в мои планы. Буду откровенен: вы стали для меня настоящей находкой, а если примете мою дружбу… что ж, я даже осмелюсь назвать вас подарком судьбы. Признаться, я не ожидал, что задержусь в этой забытой богом деревушке. Видите, что вы со мной делаете?» В его голос закрались пресловутые нахально-поддразнивающие нотки, от которых в дальнейшем у Альбуса голова будет идти кругом, но тогда он в самом деле расценил это как предложение дружбы. Когда меньше чем через неделю Геллерт утянул его на траву под тенистой сенью их сада, предложение было уже иным, неприкрытое ничем: ни пустыми расшаркиваниями, ни высокопарными любезностями — и все обговоренное превратилось в затянувшуюся прелюдию к чему-то совершенно новому для Альбуса, а потому будоражащему до шума крови в ушах, до дрожи. «Альбус — это ведь означает «белый»? — зашептал Геллерт, почти касаясь губами виска. — Или «свет»? Вам подходит, свет очей моих». И рассмеялся, ибо прозвучало так избито и безвкусно, что даже неизбалованный Альбус не сдержал улыбки. Кровь стучала под кожей, а по ощущениям — и снаружи тоже, бросив в жар, будто не находя выхода, будто тело враз стало тесным для всей этой горячей массы, затопившей изнутри. Рваное дыхание смешалось с чужим, а Геллерт уже лез руками под мантию и подначивал разгоряченным: «Будет лучше, если ты это сделаешь». «Почему я?» «Ты старше. И неопытней. И… больше, надо же! — Геллерт позабавленно фыркнул. — Мне интересно, как ты захочешь». «Как я хочу?» Альбус задумался. Хотел он по-всякому. Но больше всего — выдержать ту тонкую грань между романтическим влечением и благородной симпатией к тому, с кем собрался однажды стать плечом к плечу. И будь он хоть тысячу раз старомоден, изменить себе было бы выше его сил. «В чем дело? — спросил он, увидев, как вытянулось холеное лицо. — Вас никогда не целовали?» «Почему же? Всякое бывало. — Геллерт усмехнулся. — Но руки мне еще не целовали ни разу». Альбус опустил палочку, чувствуя себя опустошенным, и осознание собственной ничтожности обрушилось на него подобно сбивающей с ног волне. Только почему-то он продолжил стоять, а слабость досталась Ариане. Это закономерно в той же степени, в какой цинично. Если сущность блага определяет тот, кто сильнее, чем же оно отличается от насилия? Ариана поднялась, едва переставляя ноги. — Где Аберфорт? — Аберфорт занимается. — Это правда: когда Альбус проходил мимо его спальни, то застукал младшего брата над учебником — явление не просто необычное, но прямо-таки беспрецендентное. Мешать не стал и тихонько прошмыгнул мимо. — Тебе лучше вернуться в постель. Ты на ногах не стоишь. Ариана молчала. Худшим здесь было то, что Альбус и без слов знал, о чем она могла бы попросить. Все ее мысли - будто раскрытая книга. Но она не попросила — и Альбус не предложил, хотя видит небо, мог бы, он многое мог бы и все равно… Снова и снова он протягивал Геллерту руку — та запомнилась шероховатой из-за извечных царапин и ссадин, оставленных небрежными экспериментами и привычкой прикусывать пальцы во время волнения, как невоспитанный мальчишка — и каждый раз слова были новыми, сменяющимися как картинки в калейдоскопе. «Меня зовут Альбус Дамблдор, я живу по соседству. Люблю экспериментировать с магией и кое-что понимаю в алхимии». «Меня зовут Альбус Дамблдор, и я лучший выпускник Хогвартса за последние черт-знает-сколько лет». «Меня зовут Альбус Дамблдор, и я… бездушная сволочь. Равнодушная скотина. Я бы все отдал за один-единственный миг прозрения, доказывающий, что это не так. Что во мне еще осталось что-то настоящее». Воображаемый Геллерт скалил зубы, как дикий зверь. Из его расцарапанных ладоней прорастали похожие на цветы разводы алого и багрового. «Я так устал, — сказал ему Альбус, и они будто снова вернулись в тот золотой полдень — время неопределённости и одухотворенных надежд, затаенного счастья и веры во что-то большее, чем сама жизнь. — Устал от глупых лиц и пустых разговоров. От посредственной бездарности, что преследует тебя куда бы ты ни направился. А что касается деревенского быта, то не уверен, что вынесу это даже ради сестры». Геллерт покачал головой. Прикусил палец, позабыв про кровь, и на губах расцвело красное. «Зачем же изводить себя? Вы знаете, что делать. Положитесь на меня и все разрешится наилучшим образом». «Это ошибка, Геллерт». «Это благо, Альбус». Альбус вздохнул. Когда-то они могли спорить до хрипоты. Но сейчас возражать Геллерту не хотелось. В конце концов во всем с самого начала был виноват один Альбус, а его «искуситель» Геллерт просто злой мальчишка, опьяненный собственными фантазиями. Этой ночью он так же, как и всегда, заберется в спальню Альбуса через окно: воспользовавшись ближайшим деревом, подтянется на руках, чтобы вскочить на подоконник, и побарабанит пальцами по стеклу. Альбус впустит его. От золотистых волос будет пахнуть ночной прохладой, яблонями и кровью, еще сырой землёй, непросохшей с дождя, и Альбус даже заподозрит, что нанесут грязи; а Геллерт будет ухмыляться чуть криво и растирать руки, словно желая отмыться от того, что давно смыто. И Альбус скажет ему: «Ты сегодня поздно». И Геллерт ответит: «Ерунда» — а для пущей убедительности взлохматит волосы и в кресле развалится в нарочито расслабленной позе. — «У меня для тебя кое-что есть. Вернее, для нас. Ты, помнится, упоминал, что не брезгуешь?» Из-под плаща блеснет стекло, и Альбус поймет без слов — но смолчит, скорее по привычке, чем из опасения все испортить. Портить, собственно, уже нечего — все было предрешено давным-давно, если вообще имело шанс на счастливый исход. «Выпей со мной». Глаза у Геллерта заблестят не хуже стекла в бледном огоньке «люмоса». Почти белые глаза с черными зрачками-точками. «Выпей, а когда мы будем достаточно пьяны, сможешь попросить меня о чем угодно. Любое желание! Как тебе?» И уж конечно, Альбус согласится, и удушающая пучина разверзнется под ними, утягивая на дно, и будет это в равной степени болезненно и хорошо. А когда Геллерт отвернется, рука невзначай плеснет в бокал антидот — и Альбус бы очень удивился, если бы Геллерт не поступил так же. Слишком много лжи на одну маленькую спальню, слишком много предательства на двоих. Небо будет смотреть на них сквозь мутное стекло — следы его пальцев останутся, даже когда самого Геллерта здесь больше не будет, когда он исчезнет навсегда — а Альбус улыбнется этому небу поверх чужого плеча, пока все так просто и можно сделать вид, что это ничего не значит. Заснут они, как были — на смятых простынях, почти в обнимку, но все равно с ощущением непреодолимого расстояния — если не между телами, то между чем-то более важным; они и прежде лежали так, разделённые невидимой преградой, и никакой близостью это не исправишь. Не потому ли, что от Геллерта пахло вином и кровью, а от Альбуса — придорожной пылью, сушеными травами и книгами? Ну, и вином, конечно. Связующее звено. И это вино все-таки ударит им в голову, пусть и не в полную силу, потому что Геллерт начнет нашептывать всякий вздор — про Альбедо и Рубедо (касаясь амулета, в полудюйме от запертой под стеклом крови), про то, что Альбус стал его магистерием, что смерть отступила — «потому что ты со мной» — что нет ничего хуже одиночества, и страшные мысли приходят к нему в комнатах, запертых изнутри. А когда Альбус проснется, Геллерта рядом уже не будет. Вот и все, поймет Альбус, разглядывая россыпь звезд в ночном небе, медленным, бездумным движением оправляя простыни, что еще помнили чужое тепло. Вот и все. Чему удивляться? Сам Николя Фламель, с которым Альбус вел переписку, признавал, что магистерий не способен дать счастье. Бессмертие да золото — пожалуйста, но это означает лишь то, что на вершину мира ты взойдешь один, и тяжесть прожитых лет будет тянуть вниз, превратив твой триумф в пытку. Николя страшился такого исхода и никогда не искал власти. Изображать эксцентричного старца нравилось ему гораздо больше. Альбус искренне восхищался им, но понимал, что за забавными выходками кроется страх — тот страх, какой не имеет никакого отношения к смерти, но неизменно влечёт к ней как к долгожданному избавлению. Альбус распахнул окно и увидел посреди двора брата, в темноте смахивающего со своей всклокоченной шевелюрой на мелкую взъерошенную мантикору. — Что случилось? — Беда случилась, — процедил Аберфорт, поднимаясь на ноги и обтряхивая штаны. — Какая-то падаль задрала вчерашних козлят. То ли лисица, то ли… «Не может быть. Там отталкивающие чары» — Ты, что ли, забыл обновить?.. «Нет, нет» — Дай-ка я посмотрю, — вызвался Альбус, перебив собственный внутренний голос. Накинул мантию и сбежал по лестнице, прислушиваясь к посторонним звукам. Но их не было — ни шагов, ни шороха, ни свиста чужого дыхания, только тихая ночь, замершая в предчувствии чего-то зловещего и неотвратимого. Альбус плыл по течению, оглушенный этим предчувствием, этой тишиной, а где-то у груди пульсировало невидимое сердце в такт с плеском чужой крови о стекло, и не было в мире более гнетущего чувства. Наверное, что-то подобное происходит с теми, кого ведут на казнь — шаги даются все тяжелее, зато чувства обострились до невозможности — вот только на эту казнь Альбус вёл себя сам, и смерть грозила вовсе не ему. «Видите ли, Альбус, — писал ему Николя в своих длинных письмах, изобилующих вставками на латыни и оборотами столь же устаревшими, сколько и очаровательными, — в подобном отношении к смерти нет ничего предосудительного, как нет ничего предосудительного в том, что солнце встаёт и заходит, а листва облетает с деревьев каждый год. Ваше спокойствие мне понятно. И все же, мой юный ученик, не откажите старику в сущей малости: когда день пойдет на убыль, а с деревьев опадут первые листья, вернитесь на то место, где впервые прочли это письмо. Таков мой ответ вам — длиной в несколько месяцев, что, впрочем, отнюдь не так много не только для шестисотлетнего старика, но и для восемнадцатилетнего юноши». Письмо Альбус прочел в саду. Примостившись на скамейке у старого колодца, распечатал и читал в сени цветущих слив, а закончив, вывел на конверте дату и место, хотя на память не жаловался и в целом уже догадался, к чему клонил учитель. Ему и впрямь было любопытно, чем обернется сей опыт. А еще с того места под сливами открывался вид на кладбище — и Альбус постоял немного, глядя вдаль, на нестройные ряды надгробий, пока из дома доносился звон посуды — Аберфорт с Арианой накрывали к обеду — и день был погожим, душистым из-за сада, напоенным благоуханием цветущей весны. Это было здесь, на этом самом месте — казалось, тысячу лет назад. — Обескровлены, — пробормотал Альбус, осмотрев тела — и раны на поверку оказались искусной, но все же имитацией. — Как я и думал. — Чего? Ты давай нормально это… — Палочка при тебе? — перебил Альбус. Ошарашенный Аберфорт замолк на полуслове, медленно запустил руку в карман и извлек волшебную палочку. — Хорошо, — кивнул Альбус. Взмахнул своей и, проигнорировав возмущенный возглас, поймал палочку и упрятал за пазуху. — Она пока побудет у меня. Так мне спокойнее. — Ты рехнулся? — почти утвердительно поинтересовался Аберфорт, попятившись от него, как от чумного. — Может быть, — серьёзно ответил он. — Потому что по-хорошему стоило бы тебя оглушить, а не вести к ней. Потому что иногда нужно не бояться назвать скотину скотиной. Потому что от Геллерта веяло не только сырой землей, но и кровью, и могильным холодом — а Альбус Дамблдор был кем угодно, только не дураком. Потому что Аберфорт имел право знать… или оттого, что воображаемый Геллерт протягивал руку («положись на меня и все разрешится наилучшим образом»), а малодушие Альбуса не знало границ. Смотреть на Аберфорта он не мог. Посему просто махнул рукой — иди за мной. Иди — и сам все увидишь. — Барьер, значит, — сказал Геллерт. Улыбался он ничуть не менее нахально, несмотря на то, что был пойман с поличным, и даже руки воздел, будто сдаваясь. Взгляд его был прикован к Альбусу, на младших он не смотрел вовсе. Фальшивый облик стекал с него, как вода, но Геллерт не сопротивлялся, всем своим видом демонстрируя беспечность, помноженную на торжество. Еще бы — все получилось. На самом деле его устраивал любой исход, и тот, где Альбус узнавал все первым, был далеко не худшим. Например, он мог просчитаться с эффектом. Или переборщить, призвав то, с чем не сумел бы совладать. — Как подло, любовь моя. — Подливать в вино напиток живой смерти тоже едва ли благородно. — Против которого ты принял меры. — Как и ты. — Было бы странно, не сделай я этого, — покачал головой Геллерт. — Но теперь я вижу, что это было излишне. Раз ты все знал с самого начала и… Скажи, ты ведь неспроста дал ей сегодня больше положенного? Мне следовало догадаться. Все происходило с твоего негласного одобрения. Аберфорт вытаращился на них, словно не веря своим ушам. Сделал шаг к Ариане, чью ладонь Геллерт по-прежнему сжимал в своих, и уже нельзя было сказать, кто из младших выглядел хуже — бледный как смерть Аберфорт или зареванная Ариана с глазами пустыми, запавшими, не осмеливающаяся вырваться, отпрянуть. — Не надо, Аберфорт, — тихо попросил Альбус. — Да, — подхватил Геллерт гораздо громче. — Послушай старшего брата, буйный сопляк. Если не ради большего блага, то ради любимой сестры. Нам ни к чему, чтобы ты все испортил. Ночь оживала вместе с беспорядочными движениями в полутьме да дурманной горячкой — и поди разбери, от чего голова шла кругом: от зелья, вина или Геллерта. Пожалуй, Альбус не прогадал бы, рассудив, что от всего разом. В таком состоянии он вообще был не склонен выхватывать разрозненные детали из общей картинки — да и зачем, когда можно просто поддаться этому дурману, этим движениям, ну, и Геллерту, конечно. Последнему — не до конца, ведь не зря на лицо набежала тень, и выражение — насмешливый вызов. — Вижу, сна ни в одном глазу? Альбус качнул головой. — Ты должен мне желание, — напомнил он. Перехватил под локоть и усадил лицом к себе. Тщательно маскируемое разочарование сменилось вполне явственным любопытством. Переключался Геллерт в мгновение ока и сдаваться так просто не собирался. Такой уж он был — весельчак, сотканный из неудач и предательств, но неунывающий, несмотря ни на что. И это тоже печально, ведь по-другому он уже просто не мог. Забери у Геллерта фирменную браваду, что у него останется? — Конечно. Я весь внимание. Здесь он, конечно, дал маху — подшофе он был, а может, морок не обошёл стороной и его. Альбус взлохматил ему волосы — мокрое золото, глаза тоже какие-то почти мокрые, блестящие — выдержал удивленный взгляд и улыбнулся чуть устало, просяще: — Соврешь мне? Ну, как обычно. Ты знаешь. Это же просто. Уж тебе-то ничего не стоит. Глаза Геллерта расширились, на целое мгновение сделав его беззащитным перед легилименцией, перед ничтожнейшей из попыток. Но Альбус просто смотрел — и только. Что Геллерт мог прятать от него? Все его тайны — как на ладони. — Ты держал ее под успокоительными! — вопил Аберфорт. Альбус поморщился… поморщился бы, да брат бы не понял. Брезгливость, если и имелась, была направлена вовсе не на Аберфорта. Все Альбусовы чувства так или иначе были обращены вовнутрь. Если Геллерт был эгоистичен в самом простом, обыденном понимании, то как назвать то, что творилось в голове у Альбуса? — Я хотел как лучше. — Как лучше?! Она едва ходит! — Я… Геллерт расхохотался. За его спиной Ариана вздрогнула, как от удара, но Геллерт удержал под руку, потянул на себя. Ногти у нее обкусанные, со следами подсохшей крови, у него — с ссадинами и шрамом, уходящим к запястью. — Ты еще не понял, глупый английский мальчик? Она пойдёт с нами. Такая сила не должна пропадать из-за прихотей суеверной деревенщины. Твой брат понимает это не хуже меня. Я лишь… немножко помог. Подтолкнул. Первый шаг всегда самый трудный. — Что ты ей дал? — заорал Аберфорт, наступая на Геллерта. С лицом перекошенным от ярости и руками пустыми. Альбус предусмотрел и это. Геллерт уронил тихий смешок. — Скоро ей станет лучше. — Что… — Скоро ей станет совсем-совсем хорошо, — нараспев протянул Геллерт и, наклонившись, заправил выбившуюся прядь за розовое ушко. Провел по шее — очень нежно, будто любовник. Ариана снова заплакала. — Ну, будет! Всего-то и нужно, что немножко потерпеть. Его взгляд остановился на Альбусе — вернее, на волшебной палочке, скользнувшей в ладонь — но оба медлили, словно в неторопливом ритуале, напоминающем игру в гляделки. Клятва на крови держала крепко. Альбус слышал шум крови в висках и биение невидимого сердца — Геллертова сердца — слышал тоже. Я твой. Ты понимаешь, что это значит? Что мне больше некуда идти, потому что отовсюду, где я бывал, меня гнали прочь. Возносили, осыпая восторгами да вниманием, чтобы рано или поздно низвергнуть в грязь, повернуться ко мне спиной — и, право, я привык… А иначе со мной не бывает. Что ж теперь! Но тебе, Альбус — тебе одному я могу довериться, ведь знаю: ты не осудишь, ты единственный… Аберфорт выбил у него палочку. Прокричал что-то (Альбус не разобрал, ошарашенный не столько этим поступком, сколько осознанием, что крылось за белым взглядом), но Геллерт со своим разоружающим оказался быстрее. — Закрой рот, — сказал он мягко. — Ты испытываешь наше терпение, — сказал он голосом шелковым, хотя сквозь смазливые черты уже проступало что-то неуловимо знакомое, очень жёсткое — ни дать ни взять подобравшийся хищник. Верный знак, что он не остановится, пока не отыграется вовне. Его теория гласила, что каждый человек, будь то волшебник или маггл, должен знать свое место. Вот только для Геллерта это было чем-то гораздо большим, чем просто теорией — мировоззрением, естественным порядком вещей, самой жизнью как она есть. И разве у тебя не так же? — Буйный сопляк, — повторил Геллерт в задумчивости, отшвырнув Аберфорта к стене — тот чертыхнулся, своротив корзину с бельем, и вновь потянулся за палочкой. — Кто дал тебе право кидаться на людей? Людей, которые лучше тебя, которые пытаются помочь. Твой брат так старался сделать из тебя человека, но вместо благодарности ты… да что ты вообще можешь? Только тявкать да визжать, визжать, как… — Он замер. И вдруг вскинул палочку: — Впрочем, раз тебе так неймется… Стой. Альбус успел выхватить оставшуюся — чужую — волшебную палочку, когда Аберфорта настигло пыточное проклятье. Не то чтобы это стало неожиданностью. Это же Геллерт с его не менее буйным нравом, что бы он ни говорил, на кого бы ни пенял. Но к таким крикам Альбус готов не был. Как выяснилось, его равнодушный стеклянный мирок бессилен против шума, от которого закладывает уши. Альбус отвернулся бы, если бы мог. Обхватил голову руками и забился бы куда-нибудь так далеко и глубоко, где не достанут. И Ариана… туда же. Кричит. Как же ужасно они кричат! Геллерт ухмыльнулся. Наверное, это говорило о многом — красноречивее собственно факта пытки. Ариану он привлек к себе жестом, которым успокаивают детишек, испугавшихся грозы или страшной соседской собаки («тише, тише, все хорошо»); но он ухмылялся, и все было понятно без слов. — Брось, Альбус. Я ведь обещал: не обижу. Просто повоспитаю немного, коль в одиночку ты не справляешься. Я же прекрасно знаю, что у тебя тоже руки чешутся, когда он дерзит. Альбус все-таки ударил заклинанием — безобидным, в обход клятвы, заставив Геллерта пошатнуться. Крики оборвались вместе с рассыпавшимся на искры алым лучом, и только тогда Альбус понял, что все это время не мог дышать. Выдохнул — и в глазах потемнело, а когда зрение вернулось, увидел, как Аберфорта выворачивает на ковер полупереваренным ужином. На мгновение промелькнула надежда обратить это в случайность, в глупую ссору — да и с Арианой Альбус что-нибудь придумает — но когда Аберфорт сумел приподняться на локте, открывая лицо, надежда эта померкла, так и оставшись секундой блажью. Одно дело — отклонить заклинание и совсем другое — вмешаться по-настоящему. Аберфорт все понял правильно. И как прежде уже не будет. — Ах, Альбус… Это пройдёт, поверь мне. — Геллерт снисходительно покачал головой и повернулся к Аберфорту. — Твой брат вступился за тебя, невоспитанный ты школяр. Что нужно сказать? — Пошел на… — Геллерт, хватит! — Альбус бросился наперерез, стоило тому вновь занести палочку. — Я не хочу так. Чтобы кто-нибудь страдал — не хочу. — О чем ты говоришь? — удивился Геллерт. — Как же наши планы? — Наши планы вовсе не… Нет, возразил себе Альбус, застыв как вкопанный. Их планы именно в этом. И всегда были. Страдания, гордыня и ложь — то, из чего состояли они сами, а значит, единственное, что они могли нести в мир. Глупо искать золотой песок в выгребной яме и еще глупее — удивляться тому факту, что под конец руки твои оказались по локоть в дерьме. «Я знал», — подумал Альбус. Ариана смотрела с ужасом. Аберфорт — с ненавистью. И наверное, поделом. — Геллерт… не надо. Только не их. Геллерт приблизился, разрумянившись в своем безумном вдохновении, и под руку он вел упирающуюся Ариану. Крики же, похоже, и вовсе не мешали ему — Геллерт, от природы отличавшийся тончайшим слухом, умел быть избирательным, когда нужно. Что ему крики, если впереди — его заповедная вершина, невзятая крепость из людского обожания? Его персональный Тулон и магнум опус в одном флаконе? Все дороги вели к цели, и Геллерт верил, что на этом пути он не будет один. Потому что ты со мной. И никуда ты от меня не денешься! Уж на этот раз я поработал на славу — привязал как следует, расстарался, чтобы наверняка. Ведь так? — Так ты не понял! Я объясню. Я преуспел, Альбус! Ключ к выздоровлению в том, чтобы разблокировать подавляемые воспоминания с последующим их извлечением при сохранении обскур… — Что ты дал ей? — спросил Альбус устало. — Зелье кошмаров, — признался Геллерт и развел руками с разоружающим простодушием. — Ему бы настояться недельку, но и так сгодится — просто эффект не мгновенный, вот и вся ра… — Зелье кошмаров, — повторил Альбус. — Да, а там и извлечем его, — покивал Геллерт. — Признаться, я рад, что ты здесь, подстрахуешь на случай, если он окажется сильнее, чем я думал. Время вспоминать, принцесса, — ласково обратился он к Ариане, и те сальные жесты на грани похоти сразу обрели смысл. Прелюдия к пробуждению, попытка подстегнуть кошмары. — Время вспоминать… Труднее всего пришлось с кровью агнца, — снова обратился он к Альбусу. — Ягненка я не нашел (кто бы мог подумать, целая деревня — и ни одного барана!), пришлось довольствоваться подручными средствами. На безрыбье… Ариана зажала ладонями рот. Геллерт наблюдал за ней не без любопытства. — Действует? Ну же, посмотри на меня. Я хочу все увидеть. — Сволочь, — прошипел Аберфорт, привстав на колени и держась за ребра. Мерлин знает, кому это было адресовано. Геллерт припечатал очередной слепящей вспышкой, а когда Альбус спохватился, оттолкнул и его. Аберфорт упал прямо в лужу собственной блевотины, визжа, как разрываемая на части собачонка. Где-то снаружи загремели ставни, зазвучали голоса. — Скоро подоспеют авроры, — опомнился Геллерт, сбрасывая то восторженное оцепенение, с которым наблюдал за действием «круциатуса». — Совсем забыл, что оно в вашей дикарской стране под запретом! Нам лучше переждать какое-то время подальше отсюда. Этого… — Он кивнул на трясущегося Аберфорта: — тоже захватим с собой. Положись на меня, мне не привыкать! Есть у меня на примете местечко, куда мы можем… — Прижимая к себе всхлипывающую Ариану, Геллерт протянул Альбусу руку. И еще так лучился самодовольством, словно гордясь, как ловко придумал, все-то предусмотрел, и дальше будет только лучше. Он даже не понял. Но если бы он был способен понять, что произошло, то и не был бы тем Геллертом Гриндельвальдом, которого Альбус столь безрассудно и бесповоротно полюбил как раз за его несовершенства, а отнюдь не вопреки. Полюбить кого-нибудь чище себя означало бы осквернить его своим внутренним уродством. А Геллерт... что Геллерт? Он в такой же ловушке из несбыточных, корыстных желаний. Если Альбус искал для себя возможности разбудить в погасшей душе хоть что-нибудь, то Геллерт боялся остаться один. Не больше и не меньше. Мы квиты. — Руку, любовь моя. Я покажу, куда аппарировать. Альбус не шелохнулся. Геллерт остался стоять с рукой, поднятой ладонью вверх, и со стороны это было, пожалуй, даже смешно. Глупая поза, если в ответ не протянут свою. С каждой секундой все глупее. — Альбус? — позвал он тише, чем, очевидно, намеревался, потому что будто удивился звуку своего голоса. Вопрос этот не имел никакого смысла — Геллерт все понял. Восковая бледность и погасшие огоньки в глазах — тому подтверждение. — Альбус, — повторил он — в последний раз. Потому что уже в следующую секунду лицо его пришло в движение — дрожь, зародившаяся внутри, сотрясла тело и разлилась по лицу мелкой судорогой. Таким он был, когда сбегал из Дурмстранга? Вне себя от ярости и отчаяния? Школу он очень любил и считал своим домом. Альбуса он тоже считал своим. И даже Ариану — немного. Но вот он здесь, в далекой английской деревушке, среди чужих людей, и двери школы навсегда закрыты для него. Никто не протянет руку, разве что сам схватишь до синяков. Словно в трансе или, напротив, в прозрении, Геллерт обернулся к Ариане, которая все еще силилась высвободиться, хныча от тщетности этих попыток. Не трогай меня, пожалуйста, не надо. И помощь твоя не нужна. Как и ты сам — не нужен. — Твою мать, — выдохнул Геллерт. Плечи его малость опустились, и целую секунду верилось, что свирепое выражение вот-вот сменится обманутым, потерянным, и с таким Геллертом Альбус совладал бы и без палочки — но не тут-то было. — Нет? Что бы я ни делал… все одно! — Отчаяние плеснулось через край, и сестрицу он дёрнул на себя с таким неистовством, что она завизжала. — Отлично! Я и сам… все сам… еще спасибо скажете! Сейчас аппарирует. — Нет, Геллерт. Альбус взмахнул палочкой, и попытка сбежать с Арианой под руку не увенчалась успехом — их слегка тряхнуло, и только. Зато Аберфорт улучил момент, чтобы перекатиться на живот и схватить альбусову. Целился он в Геллерта, но руки ходили ходуном, а Геллерт поднимал свою… «Почему, Альбус?» «Просто… почему? Тебя все устраивало! Ты клялся, черт побери!» — Мне жаль, — произнес Альбус, непонятно к кому обращаясь. Позже за эти же слова, сказанные на церемонии, ему прилетит в нос от брата. Но это ничто в сравнении с тем, что они сотворили с Геллертом. — Лжец, — выплюнул он, сверкая глазами, побелевшими от бессильной злости. — Ты, лжец! — Соврать тебе? — шепнул Геллерт, придвинувшись вплотную, и с такого ракурса мерещилось, что глаза его малость косили — хотя может статься, косили они по другой причине и вполне себе по-настоящему. — Ах, соврать? Да еще и так, как обычно? — Да. Что-то вроде «я тебя люблю». — Я тебя люблю, — эхом отозвался Геллерт. Лицо исказилось, перекошенное в сардонической, жестокой гримасе, но полутьма милосердна — можно притвориться, что не замечаешь того, что не хочешь замечать. — И в жизни никого так не любил. Твоя очередь. — Я готов отправиться с тобой хоть на край света. И никогда не оставлю тебя. Геллерт засмеялся, не изменяя своему выражению. Кровать под ними жалобно скрипнула. — И на вершине мира мы будем вдвоём. — Ну конечно. — Это так же верно, как то, что через несколько часов взойдёт солнце, и рассвет мы встретим вместе, как то обычно бывало. — Вне всяких сомнений. — Я видел нас на пороге обновленного мира, и в этом мире — нашем мире — мы будем бессмертны и счастливы. Альбус видел, что Геллерта трясет — мелко, едва заметно, и наклонился к нему, чтобы поцеловать в лоб. Сейчас он как никогда был похож на ребёнка, несмотря на непристойный вид и бесстыдно разбросанную по комнате одежду. От этого безобидного, в общем-то, поцелуя Геллерта передернуло, и жесткость потонула в чем-то невыразимом, совсем незнакомом. Даже Альбус не мог считать это выражение, хотя казалось бы — всю его подноготную изучил хорошенько. А потом Геллерт замер у него на груди, и все: от наваждения до дрожи — закончилось в один миг. В спальне враз стало так тихо, что слышен был шелест листвы, потревоженной слабым ветром. В этой тишине можно было раствориться, в ней можно было тонуть. Жалел ли Альбус о своей просьбе? Пожалуй, нет. Только их надежды и еще самую малость — Геллерта. — Ужасная игра, — сказал тот наконец. — Вот придумаешь же… — Прости. — Да что мне твое «прости»? Чужое тепло исчезло — Геллерт перевалился через кровать и, свесившись с нее, вздрогнул худыми лопатками раз-другой. Почему-то Альбус был уверен, что его стошнит, и Геллерт, судя по всему, ждал того же. Но этого не произошло — дыхание вернулось в норму, а судороги отступили. Не мог же он заплакать, верно? Будь он размазней, сумел бы каждый раз начинать все заново, не теряя присутствия духа? — На самом деле, — сказал Геллерт, не оборачиваясь, — я видел море и скалы. Высокую крепость на побережье, где не устраивают похорон, а трупы сбрасывают прямиком в неистовствующую пучину. — К чему это? Геллерт поднял на него глаза. Сглотнул пересохшим горлом, и не осталось никаких сомнений: слова рвались наружу, уже готовы слететь с языка… Но в следующее мгновение что-то надломилось в нем, и Геллерт уронил бесцветное: — Я не знаю. В те годы он еще боялся смерти. Не оттого ли, что представлял себя у заветного края жалким, никому не нужным ничтожеством, прожившим жизнь зря? Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Геллерта Гриндельвальда. Великого волшебника. Блестящего оратора. Человека, способного повести за собой равно волшебников и магглов. А еще — редкостного неудачника. Забытого всеми, брошенного умирать в застенках собственной тюрьмы. Ничего не оставившего после себя, и даже лозунг, попранный позже кем только можно, канул в небытие вместе с запустением Нурменгарда. Впрочем, пустое. Некому будет зачитывать ему прощальную речь. И панихиды не будет, и похорон. Только море и скалы — все, как он предвидел в свои золотые шестнадцать лет. Но боже мой — какой вид открывается с того высокого побережья! Много лет спустя Альбус самолично убедится в этом, прогуливаясь вдоль берега, источенного ветрами и приливами, любуясь пейзажами, поневоле уносящими в прошлое, к той тихой прощальной ночи — и на душе будет спокойно и благостно. Бессмертным он так и не стал, но по крайней мере он все еще может быть счастливым. Оказалось, только и нужно, что пересмотреть свои представления о счастье, чтобы заставить себя двигаться дальше. Жизнь — такая презабавная штука. Пока он был молод и полон сил, то бежал от нее, прячась в своем стеклянном равнодушном мирке, а теперь, когда в бороде проглянула первая седина, научился ценить то, что имел. И особенно — то, чего навеки лишился. В тех землях воздух студеный, не чета шотландскому, к которому Альбус за столько лет успел притерпеться. Не раз и не два промозглый ветер оставлял его в слезах, что само по себе не так уж худо, но все же сулило некоторые неудобства и в целом далеко от приятного. С годами он стал совсем слаб зрением, а глаза обзавелись такой чувствительностью, что хоть бери да и впрямь плачь, пока не отпустит. Издалека крепость Нурменгард можно запросто принять за замок. Не стеклянный, само собой, но ничего не стоило вообразить себе Геллерта — и если дать фантазии разгуляться, то в какой-то момент начинаешь верить, что видишь знакомые очертания сквозь толщу стен, и тогда замок в самом деле становится стеклянным — лишь для тебя. Ведь в действительности Геллерта, величайшего темного волшебника двадцатого века, не способны удержать каменные стены, будь они хоть тысячу раз зачарованы министерскими стражами. В действительности нет ничего проще, чем разбить их, как выставочную витрину, хотя по-настоящему очевиден сей факт только Альбусу, не уступающему Геллерту в мастерстве. И столь же очевидна ему истинная причина этого добровольного заключения — а в том, что оно добровольно, Альбус ничуть не сомневался. На этот раз именно Геллерт закрылся от мира под стеклянным колпаком, заточив себя в воображаемых стенах — и это наказание он определил для себя сам, в ответ на без конца повторяющиеся неудачи. Должно быть, так и выглядит раскаяние. Первый шаг на долгом, долгом пути. Ведь понял же он, что здесь есть, о чем поразмыслить. Что ж, времени у него предостаточно. И кто знает? Быть может, страшные мысли, что приходят в комнатах, запертых изнутри, в долгосрочной перспективе даже полезны. Помогают узнать о себе много нового. О том, кем ты был, а кем, при всех своих чаяниях, никогда не являлся. В день, когда на лужайку упали первые мертвые листья, Альбус вернулся к письму, как и было обещано. Не зря Николя уповал на его ответственность — к некоторым вещам Альбус подходил со всей серьёзностью, и просьба великого учителя, несомненно, относилась к таковым. Было бы ложью сказать, что он не догадался загодя, зачем Фламель просил об этом — все было откровенно прозрачно, но все же просьбу исполнил в точности — хотя бы из уважения к воле наставника. Сад давно отцвел свое, и, разглядывая поникшие деревья и пришедшую в запустение лужайку, Альбус не мог не проникнуться чувством единства если не с природой, так по меньшей мере с этим многострадальным клочком земли. — Свою смерть хвалю я вам, свободную смерть, которая приходит ко мне, потому что я хочу, — произнес он заученное, глядя за ограду, на засилье льнущих друг к другу могил — издали и не разберешь, где чья. Когда хоронили Кендру, погода стояла наичудеснейшая — ни ветерка, ни облачка, похороны же Арианы выпали на дождливую, грозовую неделю, из-за чего пришлось тащиться в гору, оскальзываясь на размытой грязи. А Ариана всегда боялась грозы… — И лишние важничают своей смертью, но пока еще она не стала праздником. К тому моменту, как Альбус взялся выводить эпитафию, буря выдохлась, уступив брыдкой измороси. В очередной раз утерев пылающее лицо платком, любезно предложенным сердобольным Дожем, Альбус опустился на колени и начертал слова, подсмотренные еще в те времена, когда просвещение для него что-то значило. Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Прежде он думал, что это про любовь. А оказалось, оно про скверно расставленные приоритеты и ошибки, которые уже не исправить. Что я сделал своим сокровищем? Нет, подумал Альбус, потирая лицо (особенно досталось носу, и без того длинному, а теперь еще и искривленному — справедливости ради, не без доли шарма, спасибо дорогому брату), вопрос в том, что изменилось с тех пор? Я все еще… Он вздохнул. И день, когда распечатал письмо, помнил отлично, как будто это было вчера. Тогда на террасе пахло сливами, а за спиной Ариана с Аберфортом хлопотали на кухне, накрывая к обеду. Сейчас же за спиной у Альбуса нет ничего. Пустота смотрела на него тёмными окнами их оставленного дома, пустота разъедала изнутри, грозясь прорвать кожу и вылиться из него вместе с кровью, чтобы стало совсем хорошо, стало безжизненно-просто. Аберфорт не мог здесь больше оставаться, да и толку-то, когда не к кому возвращаться? Не к Альбусу же. Не к Альбусу… Он аккуратно вложил письмо в конверт и вернул в карман, решив всенепременно отписаться учителю — а без подробностей вполне можно обойтись. Простой благодарности будет достаточно. Не станешь ведь разливаться про пустоту, про горячие летние деньки и не менее горячие ночи, распаленные не любовью, но ненасытной потребностью в том, чего каждому из них доставало. Что мог знать Николя Фламель, находящийся за сотни тысяч миль отсюда, при всех своих талантах сроду не обладавший и намеком на дар предвидения? Лишь то, как печальна увядающая осень, и какими жестокими бывают молодые в своих легкомысленных суждениях. Знали бы вы, учитель. Если бы вы знали, что я такое, то в жизни не стали бы не иметь со мной дел. Ибо пустота за спиной — это еще полбеды, когда впереди у тебя — кладбище, которому не видно конца. Конечно, впечатление обманчиво — где-то за надгробиями пролегала граница, но кому от этого легче. Всюду смерть, лишения и потери, и именно он положил им начало. «Не у меня, — исправился Альбус, вспоминая того, с кем теперь неразрывно связан — не только кровью, но и ответственностью за все то, что произошло — и за то, что произойдёт в дальнейшем. — У нас. Наше персональное кладбище — одно на двоих». Потому что я твой, а ты мой. Не из-за нелепой, сгоряча данной клятвы, но из-за того, что всегда знал, чем все обернётся — и тем не менее… Тем не менее я выбрал — и должен быть готов к последствиям своего выбора. … выбрал тебя. Потому что там, где сокровище ваше, там же будет… Альбус выпрямился, глядя вдаль, на кроны уходящего за горизонт леса. Мир состарился — и дело не только в осени, осыпающихся деревьях и туманах. Листья облетают каждый год, но после всякой, даже самой суровой зимы непременно наступит обновляющая весна. А вот с людьми так не выйдет. И то лето уже не вернуть. Так юн, как он был тогда, Альбус никогда не будет. Остаётся один путь — вперед. Верно, Геллерт? С единственной сохранившейся фотографии ему улыбались двое беззаботных юнцов, один беспечней другого, и, налюбовавшись, Альбус отправил ее в карман, к бережно сложенному письму. Нужно будет оставить фотографию Батильде. Что для Альбуса болезненные воспоминания, то для достопочтенной соседки — память о «славном мальчике». От Геллерта она была без ума и до последнего не верила в его причастность к беспорядкам на континенте. Пусть возьмет себе, наколдует фоторамку и упрячет под стекло. Бледных юнцов с веселыми лицами и злыми глазами. Там им самое место.