Один.

      Се Лянь уже не помнил — какого это, когда ты остро нуждаешься в человеке, который был бы рядом с тобой, несмотря ни на что. Он давно забыл это чувство, когда около тебя есть плечо, о которое ты можешь опереться. Но зато хорошо ему было известно чувство отчаяния. Когда задыхаешься от собственного бессилия и невыносимого смрада одиночества, которое ещё недавно, казалось бы, так сладко пахло. Сладостный запах гнили, хах. Сейчас, стоя посреди дороги и сжимая ткань ворота на груди, он пытался сделать вдох, но ничего не получалось и только слёзы стекали по щекам, оседая солёным привкусом на языке. Хотелось кричать, но в горле застрял ком. Хотелось разорваться, исчезнуть и навсегда потеряться во мраке рандомного мира. Он согнулся, присев на корточки, а потом склонился ещё ниже к земле, напоминая отвратительную статую себя самого — коленопреклонную.       Он остался совсем один и сейчас ощущал это как никогда остро. Идущие мимо люди не удостоили его и взглядом. Они просто спешили мимо, кто-то чуть морщился при виде его слез, а кто-то, утонувший в собственных проблемах, даже не заметил очередную сломанную душу.       — Фэн Синь… Му Цин… — все же выдавил он из себя, зажмурившись и рвано выдохнув, словно проглатывая противный ком в горле и громко всхлипывая. Сейчас ему было откровенно плевать, видит ли его кто-нибудь, осуждает или тыкает пальцами. Сейчас ему было невыносимо горько. Противная сладость на кончике языка словно подсказывала — так будет отныне всегда.       Ему хотелось выкинуть эту мысль из головы, но она упорно распускалась ядовитым цветком внутри.       Но даже так, в душе теплились крохи надежды встретить некогда верных друзей. Ему не нужны были слуги, но простые объятия и немного утешений — еще как.       Это бы буквально спасло его сейчас. Но в ответ раздавалась лишь звенящая пустота в душе. В голове же с каждой секундой все громче звучал голос, что был до боли знаком и противен:       — Никто тебя не поймёт, кроме меня. Ты останешься один.       И ведь так и есть.       Безликий остался прав. Посмертно. Но увы, что-то подсказывало Его Высочеству, что Белое Бедствие не погиб, и это что-то так же говорило ему, что он остался один на долгие века.       Матушка и отец умерли столетия назад, и сейчас, в переломный момент, когда одиночество душило не хуже шёлковой ленты, что сейчас обеспокоенно вилась рядом, никто не спешил ему на помощь. И хотелось бы успокоить малышку Жое, но кто бы успокоил его самого? Она тревожно обвивалась вокруг его шеи и груди, кончиком лаская его щёку, не в силах вырвать его из этой тьмы. Принц судорожно всхлипнул, его губы задрожали, а горло стянуло спазм.       — Кто-нибудь! — сквозь слёзы произнес он, уже совершенно не уверенный, был бы он сейчас не рад Безликому? Ему так хотелось, чтобы кто-то оказался рядом, ему так надоело жить одному, искупая грехи, что камнями лежат на его плечах…       Идти дальше не осталось сил.       — Эй! Чего разнылся тут посреди дороги! Ты только мешаешь! — крикнул кто-то раздражённо и, кажется, пнул его.       Се Ляню было всё равно.       Внутри всё скручивало от холода и страха. Ему было так паршиво, что едва ли сейчас грубые слова сделают хуже. Он и без того стоял в стороне. Временами, ему правда хотелось верить, что Бай был прав.       Люди не заслужили милосердия.       Но он всегда старался одёргивать себя, и это чувство пропадало буквально после встречи с каким-нибудь добрым человеком, готовым хотя бы искренне улыбнуться странствующему монаху.       Но сейчас его будто наизнанку выворачивало и сжигало в бесконечной агонии.       Тело пребывает в мучениях… да?       Ему хотелось, чтобы кто-то уничтожил его с концами, развеяв прах около маленького деревца, как он поступил с тем демоном на мосту. Впервые за долгое время возникла мысль о самоубийстве, а глаза остекленели.       Обидно.       Обидно от того, что никто не желал подойти, и хотя бы спросить, что же такого случилось.       Быть может, было бы лучше, если бы они и правда все умерли?       Или он умер, в конце концов?       Всё в его руках, включая жизнь.       Но тут он почувствовал прикосновение холодных рук. Тепло объятий вырвало его из кошмара, в котором он едва не задохнулся. Проморгавшись, принц понял, что он не посреди пыльной дороги, а в комнате, среди мягких подушек и одеял.       Кто-то обнимал его, отчаянно прижимая дрожащее тело к груди, и Се Лянь не вынес этих мук. Вцепившись в чужие ночные одежды, он надрывно, захлёбываясь собственным криком, зарыдал. Его накрыло волной холода и чувства одиночества, изредка сменяясь на апатию, на грани с депрессией такой силы, что не хотелось ни идти вперёд, ни спать, ни дышать.       Прежде в такие времена он был один. Убить себя ему не давала Жое, не оставляя его одного и обвивая стянутую кангой шею, словно пытаясь согреть. У неё всегда получалось выводить его из этого состояния.       Но сейчас он с облегчением понимает, что он больше не один. В то время никто не откликался на его зов, но сейчас, стоит лишь позвать, и нужный ему человек окажется рядом, обнимет и не отпустит.       — Сань Ла-лан…! — сон о прошлом оказался таким ярким, таким колюче-болезненным, что было невыносимо даже вспоминать его.       — Я тут, Гэгэ, ты не один. Ты больше не один, — Хуа Чэн проснулся от того, что чужое тело рядом с ним дрожало. Во сне его Гэгэ плакал и звал этих двух отбросов, что оставили его. Хуа Чэн редко видел своего бога таким. Се Лянь всегда улыбался и справлялся со своими переживаниями. Но бывали ночи, когда пережитое догоняло его во сне, накрывая беззащитный сонный разум.       Бабочки мягко освещали комнату, позволяя в неровном свете увидеть покрасневшие, опухшие от слёз глаза и вновь услышать судорожный полу-всхлип.       Прижимая крепче к себе, князь почувствовал, как короткие ногти впились в его кожу, но едва ли эта боль была достойна того, чтобы обращать на неё внимание.       — Сань Лан… — Его Высочество уже начал успокаиваться, но холод отпускал его медленно, нехотя.       Несомненно, утром ему будет стыдно, но сейчас он хотел сжаться, спрятаться в этих объятиях и больше никогда не существовать. А его супруг, без сомнения, был готов продержать его в объятиях хоть целую вечность, защищая от напастей и кошмаров.