экзорцист

— Немедленно открывай, мальчишка! — стук, грох, шорк. Дверь в ванную заперта, но ненадолго. Стоит ли дожидаться, пока они сами придут за ним, или же выйти сейчас?

Самоуверенность визжит, что готова зубами разорвать горло, но осекается под грозное шипение.

Взгляд натыкается на зеркало: зелёные глаза, встрёпанные волосы, потерянный вид. Мысли в голове носятся, как потревоженные птицы. Что?..

Он не знает его, этого парня в отражении.

он ничего не знает, умора какая

к т о в о

т р а ж е н и и? . К то

ж е я т ак

о й к То ты ч то т

ы тут

д е ла еш ь

ч то

пр оис хо ди т?

кто т ы а кт о

я

кт о ты

и чт

о п роисхо

дит ?

Шрам на лбу налит кровью. Шрам, точно, шрам. Дышать становится легче, и он вспоминает. Его зовут Гарри, и он не помнит большую часть своей жизни, но многое может рассказать о Ненависти. Она ему ближе всех, роднее, понятнее; любимый ребёнок, лелеямый и балованный. Частичка Гарри, обособившаяся и привыкшая к окружающему миру, помогающая выжить, быть в своём — а своём ли? — уме, заставляющая выжидать.

«терпение, душа моя, терпение, » — ласковые руки гладят его спутанные лохмы, — «чем лучше затаишься, тем удар сильнее.»

Ненависть, верная подруга, шла с ним бок о бок с младенчества до юности, взращивая его; шла вровень, поднимая после падений и баюкая разрозненный разум; шла, держа под руку Страх;

Он гротескно-красивый, белобрысый, с прозрачными глазами и странной манерой говорить. Надменный и высокомерный, он всё равно хороший друг.

шла и клялась отомстить за каждый шрам, за каждое вздрагивание, за каждого не-человека, созданного Гарри.

он глядит в отражение; глаза алые как зарево, как костры, как кровь. он думает, что такие глаза забыть невозможно — и так и есть; они выжжены на сетчатке, преследуют наяву и во сн-кошмар-ах. он помнит всего ничего, но их точно не забудет

Его Ненависть красива — вихры тёмных волос, манящая улыбка, мерцающие всполохи в глазах, и

восковая кожа, смазанные оплавившиеся черты, всклокоченные жёсткие волосы, отрывистые движения, акулий оскал и темнота, поглощающая всё

это притягивает, располагает к себе. Раньше — давно, когда он был совсем крохой, — подумать только, он помнит это! — Гарри думалось, что ненависть должна бы быть женщиной, но нет; лицо мужчины — парня, такого же подростка — обещает многое, но это многое Гарри не нужно; лишь отмщение.

Тоска заходится воем, Отчаяние презрительно кривит губы, а Любовь заходится искристым смехом: зелёнь глаз мерцает, красным флагом вьются волосы; она заинтересованно смотрит и кладёт голову на плечо Гарри.

И Гарри видит обещание; договор будет написан его кровью, даты обозначены синяками на теле, а каждая часть Гарри, включая его самого, поставит роспись под грохот рассыпающегося разума — и ругательства… дяди? Он не уверен.

крики за дверью стихают с гудением белой лампы. он не может отвести взгляд от своего — или нет? — отражения. двойник — а может, оригинал — поднимает руку и стучит костяшками — рука тонкая и бледная, пальцы длинные, изящные, паучьи — тук-тук-тук

Так же вкрадчиво стучат сейчас из коридора в ванную. Гарри отмахивается. Гарри помнит, как они познакомились — чудо, учитывая, что он не всегда помнит своё имя. Тогда лучшим другом были Надежда

Почему-то она была рыжая, и с таким огромным количеством веснушек, что казалось, это брат Жадности — смуглого и по-лисьи хитрого.

и Уверенность.

Лохматая и говорливая, с крупными передними зубами, она походила на бобрёнка, но оказалось такой милой, что запала в душу всем не-людям, а в особенности Страху.

Плечом к плечу неразлучная троица стояла против всего его маленького мира, боролась с невзгодами, старалась получить любви, а позже хоть каплю справедливости. Они были прекрасны: Надежда, хоть иногда и оставляла его, но всегда возвращалась, виновато глядя голубыми глазами, а Уверенность поддерживала, помогала крепко стоять на ногах, встречала каждый новый день мыслью о том, что всё переменится. Надежда и Уверенность помогали ему, малютке-Гарри, не умереть от златоглазой Тоски в шрамах, и не поддаться Отчаянию, чёрному, кривоносому и злобному. Однако со временем Надежда захирела, покрылась струпьями и оставила его насовсем; Уверенность тоже переменилась — стала злее, хитрее, темнее, пока не превратилась в больную Самоуверенность, визгливую пародию, вроде и похожую, но совсем отличную от милой давней подруги. И в один из дней, — череды серой карусели, ещё кружок и взлёт, и стошнит, — когда… когда… когда… когда?..

«— когда что?.. я не помню, не могу вспомнить…

— пёс, сердце моё, чёрный пёс, помнишь? — и сухие губы проходятся по пульсирующим вискам.»

…когда Гарри рыдал навзрыд над мёртвой собакой, появились они. Сначала Ярость:

Рыжий хвост, рычание глубоко в горле и девичье перекошенное лицо в веснушках — искажённая версия Надежды смотрела на него тогда.

она заставила его встать и отойти от собаки, — почему же он плакал над ней?.. — сесть на качели — откуда взялись качели? — и слушать её внимательно. Ох, сколько свирепости было в её словах. Гарри успокоился быстро; рыжие для него были оплотом безопасности.

он до сих пор иногда вспоминает о ней — о заботливых руках, жарких объятиях и медовом голосе…

А потом пришла Ненависть. Тихая, опасная, с острой улыбкой и безумием в глазах, она села пред Гарри на колени и клялась в вечности, разделенной на двоих; клялась с уверенностью того, кто точно знает, что обещает, и Гарри поверил.

…но ненадолго — другие руки змеями обвивают его, шипящий голос обещает весь мир у его ног, а глаза — немигающие, пристальные — смотрят в душу, выпивают её, цедят, как лучшее вино

— Если ты не откроешь, урод, я сам тебя достану! — злобный рёв. Гарри дрожит, но смотрит в зеркало, откуда чужие руки —какиерукигосподионготовумеретьзатакиерукиилиубитьзанихачьиэторукичьичьичьипаукипотерялисьемустрашнобоже рукирукирукиточно — неспешно машут ему. Не машут, зовут. Указательный палец качается вперёд-назад, и Гарри неожиданно вспоминает то, что было в одну из ночей; жар опаляет лицо. — А вот это можно и забыть, — шепчет Гарри, и Ненависть задорно ухмыляется, шевеля пальцами. Петли скрипят, Гарри бессмысленно смотрит в зеркало, но не улавливает сути. Вместе с рокотом двери раздаётся стеклянный лязг. Резво подняв голову, он видит, как Ненависть дышит ртом и пишет по зазеркалью, покрытому сеточкой трещин. — «Я-м-ы»? Могилы, ты имеешь ввиду?

«— Твой рассудок, жизнь моя, похож на паутину. Единая конструкция с огромными дырами, держащаяся на тонкой нити.

— Да, знаю. А ещё ты перевязываешь её там, где она порвалась. За-бо-тишь-ся.»

Ненависть шепчет что-то, но разобрать Гарри не удаётся — дерево хрустит, и ванная становится крохотной для Гарри и дяди — всё-таки это он. Мужчина похож на огромного хряка, и кажется, Гарри говорит вслух, потому что его хватают за волосы; поразительное отличие от осторожных касаний Ненависти.

Самоуверенность обиженно скулит, отползая в дальний угол сознания; всё внимание — сотни пар глаз, десятки лиц не-людей направлены на сгусток тьмы; Ярость скалится, но молчит. Растерянность по-совиному моргает и склоняет круглую голову.

Все слушают приказ Лорда.

Гарри не может оторвать глаз от зеркала: Ненависть в оцепенении, глаза — два пылающих колодца, направлены на того, кто держит Гарри, — его дядя, это его родственник, — а потом голова поворачивается к Гарри. — Имя, — шепчет он, — имя, Гарри. Гарри с трудом разбирает; мысль, тяжёлая и вязкая, словно патока, обволакивает безучастный мозг, пока его тело дёргается вслед за рукой — вверх-вниз, вверх-вниз, — словно карусели, а, Гарри, ты же хотел побывать на них, — а потом ударяется о бортик ванны. Гарри чувствует, как рассекается кожа на губе; привкус железа во рту, и… Крики появляются неожиданно, будто на телевизоре включают звук. Кричат отовсюду — «я покажу тебе, мальчишка, задам!..» снаружи, и изнутри… — давай, Потти, назови имя!

— Вспоминайте, Поттер, включайте свою пустую голову!

— Гарри, живее, пока нас всех не прибили!

— Сохатик, ну же!

— Мы не должны умереть!

— Просто вспомни его, балбес!

Имя?

имяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимяимя Гарри не помнит, не может вспомнить; Страх накатывает волнами, постепенно, — он отчаянно заламывает руки и шепчет извинения, а потом с побелевшим лицом молит «впоминай же!», — и теперь Гарри не может понять, что нужно. Кожа головы горит, очки слетают, — Гарри слышит, с каким жалобным хрустом они разбиваются, — а ноги не держат; он падает на колени. Мир переворачивается — нечёткий, он мыльными разводами на стекле рисует контуры и очертания в гаснущем сознании. Гарри пытается отползти, но руки не слушаются, трясутся ужасно, а сфокусироваться не получается — только тошнота накатывает.

шипение в голову просачивается сквозь высокий звон; паучьи пальцы массируют голову, трепетно пробегаясь по вырванным клокам волос; ледяные губы касаются лопнувшей губы, наливающегося синяка на скуле, накрывают воспалённый шрам

Всё становится ясным, как погожий день. Имя мелькает в голове. Гарри плакать хочется — как он мог забыть имя своей Ненависти? Обещал же не забывать, и всё равно… Гарри пробегается глазами по ванной — никого, только разгневанный дядя. Гарри отвлекается вновь, но ненадолго: точно. Том Марволо Реддл. — Волдеморт… — шепчет он на грани слуха. Страх исчезает, исчезает всё; сидит в засаде и наблюдает, чем обернётся обещание Ненависти. Гарри рывком поднимают и выволакивают в коридор, точно мешок; потом тянут через ступени; он отбил ребра и ноги. Это ужасно больно, а ненависти он всё не чувствует. — Волдеморт, — выдыхает он сквозь кровоточащие губы. Раздаётся металлическое звяканье. Дядя скалится, прислушивается к нему, а после глумится, — ненормальный мальчишка, сумасшедший, — и заносит руку с ремнём.

ну же, не бойся

— Волдеморт. — резко, будто погружается в воду, произносит Гарри и закрывает глаза. Просиходит… ничего. Мир будто застывает: дядя, звуки, боль, голоса в голове — всё становится статичным. На ногу ложится рука; круговым движением обводит колено, легонько царапает икру, а потом гладит ступню. — Открой глаза, Гарри. И он открывает. Том сидит перед ним — нечёткий, только глаза горят багрянцем. Гарри не видит, но чувствует улыбку. Вторая рука очерчивает лицо и останавливается на лбу. — Хочешь взглянуть? — тихо, с неясными интонациями, как признание.

признание и есть — клятва нерушимой верности, почти что собачьей. вечный обет, обещание, скрепляющее их кровью.

сделка с дьяволом — с гарри кусочек души, с тома вся вечность

— Хочу.

гарри жмёт руки; отдаёт душу, тело и разум, и ему плевать. том облизывается и усмехается.

сделка вновь закреплена

И мир окрашивается в красный.