see no difference

      Хиро спит крепко.       Несколько лет назад были некоторые... проблемы, в основном связанные с кошмарами и изъедающим его чувством вины, но со временем сон стабилизировался и вернулся в норму.       К тому же, винить себя, как выяснилось, не следовало. Не то чтобы новоявленная правда не во много раз ужаснее, но Хиро, по крайней мере, окончательно осознал тот факт, что действительно ничего не мог поделать.       Простить Санни за содеянное и Бейзила за сокрытие оказалось куда сложнее. Даже с учётом того, что при виде Санни — подросшего, но всё ещё почти возмутительно низкого по сравнению с ним — внутри шевельнулось давно забытое чувство.       Он так одинок — и так похож на неё. Врождённая жалость ко всем сирым и убогим позволяла оправдываться: Хиро всего лишь хочет утешить и привычно побыть жилеткой для слёз, даже если это будет невероятно болезненно и разворошит гнездо запрятанных воспоминаний.       Быть жилеткой для слёз убийцы его возлюбленной — совсем другое дело. На Санни было тяжело смотреть — его сходство с ней приобрело ужасающий оттенок.       Хиро, опять же, потребовалось время, чтобы прийти в себя и уравнять противоречивые эмоции. Не так, правда, много, как в прошлый раз — может, потому что теперь он взрослый, и никто не даст ему прохлаждаться целый год; может, из-за парадоксального тепла, возникающего при виде живого и относительно здорового Санни.       Он переехал, но они продолжали видеться — на каникулах и выходных. Не факт, что Хиро смирился бы столь быстро, если бы они пересекались с той же частотой, что и четыре года назад.       Тем не менее, думать о Санни он не перестал. В сновидениях он видел бледное лицо и тусклый блеск единственного глаза, часто просыпался от несуществующих прикосновений, ёжился и повторял, как мантру, его имя.       Соседи в общажной комнате шутили про новую пассию. Хиро не стал им говорить, что с участием Санни ему снятся кошмары.       В основном.       Злость, вина, горечь; тяжёлая, непримиримая тоска — всё смешалось в нём убойным коктейлем, готовым вспениться при малейшей тряске.       Он, однако, ничего не показывал. Кел, возможно, о чём-то догадывается, но после того удручающего разговора во время беспрерывной хандры Хиро старается в его дела не лезть, и вместо этого активно болтает на отстранённые темы, без стеснения закидывая на костлявые плечи Санни длинные руки.       Порой Хиро до стыдного хотелось, чтобы Санни оттолкнул брата, вывернулся из медвежьих объятий или хотя бы поморщился. Но он никогда не возражал. И отвечал — со свойственной неуклюжестью, робостью и ласковостью.       Санни, помнится, всегда любил обниматься. Ластился, как котёнок — и Хиро гладил, зарываясь пальцами в чёрный шёлк волос.       Маленький Санни. Невинный Санни. Убийца, жертва обстоятельств и её младший брат.       Сегодняшней ночью он ночует у них.       Наверное, поэтому Хиро и спал так плохо. Он долго ворочался и не находил себе места, поглядывал на Санни, уютно устроившегося в одеялах меж их кроватями и слушал тихое сопение уснувшего Кела.       Было бы неплохо, на самом деле, поговорить. У Хиро никогда не было проблем с грамотным изложением мыслей, но, представляя себе возможный разговор с Санни, он покрывался ледяным потом.       Санни, наверное, всегда считал его старшим братом. Кел и Обри до сих пор неосознанно не оставляют его с Хиро наедине, словно боясь, что он причинит ему вред. Сам Хиро не совсем уверен, чего хочет добиться этим разговором.       Взаимности? Исключено — вряд ли Санни в скором времени будет способен на романтические отношения. Признания своих чувств? Возможно. Без груза на душе дышится легче. Намного легче.       Провалившись в беспокойную полудрёму размышлений, Хиро просыпается, по ощущением, через жалкие несколько минут. И сначала не понимает даже, из-за чего, настолько в комнате темно и тихо.       Сквозь узкую щель меж шторами просачивается полоска блеклого лунного света; когда глаза Хиро привыкают ко мраку, и он замечает, что импровизированная постель Санни пустует, на него обрушиваются звуки.       Едва слышное спёртое дыхание, тихий скрип кровати Кела, обычно раздающийся, когда он ворочается. — Не проснулся? — шепчет, определённо, Санни — его тихий нежный голос Хиро узнает за версту. Он спешно прикрывает глаза, умом, впрочем, понимая, что Кел (кто же ещё) вряд ли что-нибудь разглядит. — Вроде нет, — отзывается Кел — тоже шёпотом, но громким и каким-то сдавленным.       Нет. Нет-нет-нет.       Распахнув глаза, он отчаянно вглядывается в шевелящуюся, дрожащую тьму соседней койки, страшась и одновременно жаждая увидеть, что там происходит.       Угадываются очертания белого, тощего тела Санни — невинного маленького Санни, спящего в смешной пижаме с котятами.       Санни опирается ладонями о голую загорелую грудь его пыхтящего младшего брата. Громоздкого, неуклюжего, не понимающего намёков Кела. Не умеющего рассчитывать силы (о, Хиро постоянно замечает, как краснеют у Санни руки после его излюбленного «дай пять»), бестактного, но тоже — невинного...       Своими огромными, широкими ладонями Кел почти обхватывает тощие бёдра Санни, запрокинувшего в немом экстазе голову. Они оба — два размытых пятна, слившиеся друг с другом тени; может, остатки дурного сновидения.       Хиро отчаянно хочет верить, что так оно и есть. Что сейчас он моргнёт, и видение растворится вместе с его нервным выдохом, знаменующим пробуждение; что Санни безмятежно дремлет, трогательно подложив руку под по-детски пухлую щёку.       Но Санни приоткрывает рот и тихо, чувственно стонет, и звук этот ввинчивается Хиро в череп — с повисшим густым облаком запахом пота и секса.       Кел содрогается всем телом, отчаянно вскидывает ляжки, хрипит что-то невразумительно; Санни ласковым жестом кладёт палец на приоткрытые губы. — Тише, — он наклоняется к самому уху брата, но Хиро умудряется расслышать, — ты же не хочешь, чтобы нас поймали? — Чёрт, Санни, — скулит Кел почти гневно, но послушной собакой умолкает, дыша сквозь стиснутые зубы.       Не то чтобы это намного улучшило ситуацию — Кел ведь всегда такой. Громкий, подвижный, бесконтрольный — что в нём такого нашёл Санни, полная его противоположность? Он ведь не любит шум, не любит много говорить и тем более двигаться и...       Хиро обрывает себя, отчётливо осознавая, сколь по-детски звучит всё это даже мысленно. Ей не нравилось, когда он показушничал; когда стремился сделать всё идеально во вред себе (что, по сути, является всей его жизнью); когда отшучивался вместо того, чтобы поговорить о том, что его расстроило или задело. Тем не менее, они были без ума друг от друга — до самого конца.       Тут, наверное, тот же принцип. Но это нисколько не умаляет поселившейся в груди обиды, словно он — ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Такого, в общем-то, никогда не происходило: все Хиро слишком любили, чтобы задирать или обижать, и даже если нечто подобное тревожно маячило на горизонте, в дело вступал его природный шарм.       Келу с этим, как ни прискорбно то признавать, повезло гораздо меньше. Поэтому и получал он тоже меньше, ежели по счастливой случайности рядом не оказывалось Хиро, чтобы тут же прийти на помощь — истинный герой, пример для подражания. Идеальный сын, брат и друг.       Или нет.       Слушая скрип кровати, неловкие звуки, короткие смешки и проникновенный шёпот, он изнывал от растекающейся по телу похоти и бессильной злобы на всё подряд.       На Санни — за то, что так похож.       На Кела — за то, что спутал все карты.       На себя — за то, что в упор ничего не замечал.       Идиот.       С последним задушенным стоном Санни гнётся дугой, дрожит весь и обессиленно валится на распластавшегося под ним Кела. И тот вдруг разом меняет позицию — ему, ловкому, сильному и быстрому, не составляет труда единым движением перевернуть легчайшее тело Санни, нависнув над ним с неотвратимостью торнадо. Блеснул его взгляд — бешеный, отчаянный практически, и с неспешного и почти осторожного ритм меняется на безумный и хаотичный — Хиро не уверен, стонет Санни от боли или остаточного удовольствия, но его тело чутко реагирует на каждый тихий звук. Становится не только гадко, но и неудобно.       Не здесь, не так, не с ним. — Санни, — надломленно зовёт Кел, и от этой интонации вся слепая, ядовитая ревность, клубящаяся в его животе, как-то разом сходит, и Хиро почти стыдится. Кел никогда так не говорил. Никогда и никому.       Что бы это ни было — оно происходит неспроста. Не из-за типично подросткового любопытства, неуёмного либидо или дурацкого спора.       Да, не стоит так злиться. Шансов не было изначально. Нет их и сейчас.       Потому что Санни отвечает — обхватывает его за шею и притягивает к себе. Он намного меньше Кела, и ему наверняка приходится сильно тянуться, чтобы добиться своего, но в конечном счёте всё получается: раздаётся отчётливый влажный звук поцелуя, ощущающийся гораздо интимнее всего того, что Хиро слышал недавно.       Как ни странно, Кел в конце даже не стонет — только задерживает дыхание, сотрясаясь крупной дрожью. Санни успокаивающе ведёт рукой по каменно напряжённой спине, говорит что-то уже совсем-совсем тихо, но тем же ласковым, обнадёживающим тоном, который Хиро слышал недавно. Кел угукает невпопад, придавив собою худощавую тушку и откатившись в сторону только спустя несколько минут.       Бьёт осознанием вертящаяся на периферии мысль: это происходит не в первый раз. Они знали, что делали, иначе не стали бы так рисковать, развлекаясь под носом спящего Хиро.       Чуть слышный скрип знаменует о том, что Санни полез на своё спальное место — бледное пятно его тела теперь сокрыто пижамой. — Я так испугался, когда он начал бормотать, — неловко хихикает Кел — судя по всему, лежит он на левом боку, повернувшись к другу. Не другу, — мысленно поправляется Хиро. — Я тоже, — признаётся Санни в ответ. Звучит он устало и сонно — так, как, наверное и должен после секса посреди ночи.       На некоторое время они замолкают — Хиро надеется, что всё-таки до утра. Но брат, обычно засыпающий быстрее всех, на этот раз не вырубается сразу же — он почти слышит, как в растрёпанной голове копошатся мысли. — Санни, — зовёт Кел опять, и Хиро, наверное, до конца жизни будет вспоминать, с какой интонацией он делал это сегодняшней ночью. Санни невнятно что-то бормочет, но в конечном счёте отзывается. — Чего? — Как думаешь, кто-нибудь... знает? — Обри точно нет. — Ну да, она бы всех на уши подняла... а Бейзил?       Санни медлит. — Не уверен. Наверное, нет.       Кел зевает — усталость даёт о себе знать. Сколько сейчас времени, интересно? — А что насчёт... Хиро? — он понижает голос ещё сильнее, будто боясь, что старший брат откликнется на своё прозвище. — Понятия не имею. В последнее время он немного замкнулся... — в голос Санни прорезается отчётливое сожаление. — Эй. Он не ненавидит тебя, просто... всё это как-то разом навалилось, и мы... нам всем надо прийти в себя. Так, как в тот год, не будет, но... — Всё в порядке, — Санни прерывает скомканную речь всё тем же шёлковым тоном, и Кел, похоже, сразу же успокаивается. Хиро отдалённо припоминает, как она могла утихомирить его — тоже буквально парой слов.       Эти двое, вероятно, похожи даже больше, чем кажется на первый взгляд. — Спасибо тебе, — урчит Санни, и Кел шумно, радостно выдыхает, и в комнате воцаряется долгожданная тишина. Запах практически перестал ощущаться, но возбуждение никуда не делось: Хиро ждёт пять, десять, пятнадцать минут, когда к мирному храпу Кела присоединится еле слышное посапывание Санни. Он бесшумно поднимается и на цыпочках крадётся в туалет, отчаянно молясь, чтобы родителям не приспичило в самый неподходящий момент.       И там, сдерживая хриплый, агрессивный рык, дрочит, воспроизводя в памяти короткие стоны удовольствия, до полусмерти жалея, что не получилось разглядеть выражение лица Санни.       Чтобы не упасть, приходится опереться спиной о стенку и на всякий случай треснуться затылком об успокаивающую прохладу кафеля, с трудом сдерживая желание биться головой до упаду — или пока кто-нибудь не остановит.       Тошнит от самого себя и дурацкой иррациональной привязанности — гадкой, приставучей и сильной до исступления.       М̷̢̜̗͓͕̂̽̄̔̾̕а̸̛͓͔̘̎̈͜р҉̝̣̳̩̫̋͋̌̅͢͡и̸̡̩̖̭̳̃͑͒̄̄͞,҉̨̛̪̠̥̀͆ М̵͓̯̫̩͛̀͑̔͜͠а̴̩̦̫̽̇͜͠р҉̡͔̜̞̀̋̎͐̚͝и҈̛̯͓͙͕͐͒̅͢,҈̢̩͉̜̘̪̆̅͊̌̕ М҉̢̳̖̭̙̰̄̽͞а҉̧̫̖̪̞̑̇̀͝р҈͍̱̙̳̦̽̄͒̑͌̕͢и̸̡̛̟̮̂̈́̋̈́̈́.҉̧͉͉̰͔͒̏̌̅͞       Имя, которое он не осмеливался произносить и мысленно, так и просится на язык, но вместо него вырывается другое. — С-Санни... — вхлипывает Хиро, не удержавшись, и прилежно возводимая плотина ломается с оглушительным треском — и весь его страх, горечь и непонимание захлёстывает чудовищным потоком. Не выстоять, как ни старайся.       Хиро греется в умиротворении сладкой фантазии, позабыв о невзаимности, об обиде и чёрной ненависти, то и дело поднимавшей голову из глубин подсознания.       Катарсис длится не дольше мгновения. И вот Хиро снова ощущает себя грязным предателем, жалким неудачником и последним глупцом.       Но, к его чести, задавить в себе плач удаётся. ***       Утром он просыпается раньше всех и долго смотрит на Кела, свесившего руку с кровати и обхватившего маленькую ладонь Санни.       За несколько лет изоляции Санни изголодался по прикосновениям, поэтому ничего сверхъестественного тут нет: во время совместных прогулок он часто держится за руки что с Обри, что с Бейзилом — да что там, даже с Хиро. Ему нравится обниматься, нравится, когда гладят по голове, хлопают по плечу и дают пять.       Может, ему всё просто приснилось.       Он надеется на это за завтраком, в упор не замечая ничего примечательного в поведении брата и друга. Надеется, когда чистит зубы, и, вернувшись, застаёт их уже переодетыми.       Надежда распадается на части, когда Хиро замечает одну крошечную деталь. На загривке Санни, едва прикрытом воротником, виднеется краешек фиолетового следа — полукружие отпечатка зубов.       Кел действительно не умеет сдерживаться.