Ты единственный друг, который мне нужен

      Когда Мишель Андерсон в конце концов попросила отвалить, Робин почти обрадовалась. Конечно, она давно это предвидела. То, как Мишель отводила взгляд, когда Робин махала ей в коридоре, или как она все чаще отказывалась от киномарафонов в гостиной. Это было вопросом времени.       Вот, что она говорила себе, возвращаясь домой на велосипеде, пока ветер обжигал ей щеки. Вопрос времени. Так было и с другими, до Мишель.       «У нас нет ничего общего, — сказала она, смазав губы клубничным бальзамом. — Слушай, я просто не могу больше торчать рядом с тобой все время. Теперь я с Дейвом». Это был конец.       Робин не была от нее без ума, ничего такого. Она не влюблялась во всех девушек подряд, посмотревших в ее сторону. Всего лишь в большинство из них. Поэтому она была так благодарна Мишель — той Мишель, с серыми глазами и длинными волосами, которая помогала с домашкой по математике и терпеливо слушала ее тирады. Точнее, так было до сегодняшнего дня. Робин и не подозревала, насколько это раздражало Мишель, пока та не сказала мягким жеманным тоном: «Ты как будто думаешь, что все всегда должны тебя слушать. Никто не может и слова вставить. Это эгоистично, Роб».       Робин, которая никогда особо не разбиралась в том, что общество считает эгоистичным, а что нет, ответила: «Но ты тоже все время болтаешь. О косметике. О Дейве». Это была ошибка, поскольку три часа спустя Робин сидела на своей кровати, понимая, что потеряла друга. Снова.       В следующий раз, встретив Мишель, она первая отведет взгляд. Она давно выучила, как это работает.       Робин не думала о том, что ей нравятся девушки, до Тамми. Она осознала свою ориентацию в седьмом классе, при просмотре вестерна «Cattle Annie and Little Britches», но сразу же убрала этот факт подальше в глубины подсознания, чтобы разобраться с этим позже.       «Разобраться» не получилось, поскольку, когда Робин перешла в одиннадцатый класс, на уроке истории ее посадили за парту позади Тамми Томпсон. Робин нравилась история, но миссис Щелк говорила со скоростью три слова в минуту и слишком громко хрустела суставами, поэтому она предпочитала сверлить взглядом затылок светловолосой Тамми Томпсон, практически не слушая лекцию. Может, дело было в вынужденной близости, или в монотонном голосе миссис Щелк, или в том, как Тамми протягивала руку, чтобы передать записку друзьям. В любом случае, для Робин это была любимая часть дня.       Спустя полтора месяца Тамми попросила у Робин ручку.       Еще через неделю их поставили в пару для группового задания.       Темой задания была Первая мировая война, которая нисколько не интересовала Робин. Однако она взяла на себя бремя по поиску информации, потому что ее попросила Тамми, а Робин — трусиха. Тамми постоянно говорила про Стива Харрингтона.       «Он такой классный, — сказала она однажды у себя в спальне, делая заметки об эрцгерцоге Фердинанде. — Я как-то видела его у бассейна, он такой горячий».       «На улице тридцать пять градусов», — подумала Робин, но ничего не сказала. Ее слишком отвлекало украшение на шее, которое Тамми одолжила, чтобы помочь ей «освежить образ». Но Тамми без умолку болтала про Стива Харрингтона, и они так ничего толком и не сделали.       Наверное, нечестно говорить, что Тамми не интересовалась ничем, кроме Стива. Она рассказывала про Нэшвилл. А еще она пела. Нельзя сказать, что у нее был прекрасный голос, но Робин слышала страсть в ее напевах, пусть и неловких и зажатых. Ее совершенно сбивало с толку то, насколько Тамми была откровенна и ничего не стыдилась. Она говорила про макияж, или Стива Харрингтона, или переезд в Нэшвилл с такой беззастенчивой честностью, как будто ей было нечего терять, если бы она позволила сорваться с языка тому, что у нее на душе. Робин любила ее за это.       Спустя три дня, когда им нужно было сдавать проект, Робин отдала украшение Тамми, и их руки на секунду соприкоснулись.       «Спасибо», — сказала она перед тем, как отвернуться, услышав вошедшего в класс Стива, который ужасно громко разговаривал с таким же тупоголовым придурком, доедая бейгл, несмотря на то что это был четвертый урок. Это был последний раз, когда Тамми говорила с ней.       Летом она устроилась на работу вместе со Стивом Харрингтоном, и это была худшая неделя в ее жизни. Ее ужасно бесил Стив, и не потому, что он был заносчивым, или раздражающим, или снисходительным, а потому, что он был невыносимо хорошим. Он обслуживал грубых клиентов вместо нее. Он пытался флиртовать с симпатичными девушками, но никогда — с ней, потому что знал, что была черта, которую не стоило переходить. Он помогал школьникам пробраться в кинотеатр. Он слушал ее бессвязный бред о том, какие книги или фильмы ее сейчас захватили, и никогда не перебивал. Он подшучивал над ней, но по-доброму. Серьезно, она обижала его намного чаще, чем он ее.       Ее чертовски раздражало, что он вел себя как… как нормальный парень, а не как Стив «Причесон» Харрингтон, король «Хокинс Хай». Как будто он не игнорировал ее всю старшую школу, как будто это не он превратил ее жизнь в ад, ни разу даже на нее не взглянув.       Ну да, она немного его демонизировала. И что? Скорее всего, он сто раз совершал и куда более худшие поступки. Она просто ставила его на место. Она беспощадно дразнила его: издевалась над его прической, рабочей формой, друзьями-школьниками. Она достала доску с мелом, на которой вела учет его неудач, потому что ей нравилось, когда он хоть в чем-то ошибался.       Робин не знала, в какой момент лета это произошло, но со временем ее остроты затупились, а потом и вовсе практически исчезли. К своему ужасу она поняла, что на самом деле ей нравилось проводить время со Стивом. Очень нравилось. Он был на удивление трудолюбивым, обаятельным и смешным. Типа, очень смешным. У них совпадало чувство юмора: оба любили сарказм и странные шутки. Поэтому Робин постоянно приходилось сдерживать смех, принимая заказы. Это было странно. У нее уже несколько лет не было друга. Она уже и забыла, каково это.       А потом, вот так вот просто, Робин вместе со Стивом и двумя детьми оказалась в бункере под торговым центром, на секретной базе злых русских. Это самое безумное предложение, которое она когда-либо произносила, и вместе с тем эта ночь была самым захватывающим событием в ее жизни. Но затем Стив сломя голову понесся на какого-то страшного русского, их обоих привязали к стулу, и вдруг их бредовое фантастичное приключение стало очень-очень реальным.       Она начала хихикать, потому что не знала, сможет ли вынести всё это, если заплачет. Потому что сейчас она умрет на секретной подземной русской базе рядом со Стивом «Причесоном» Харрингтоном, а она еще ни разу не целовалась с девушкой. Она сказала это Стиву, опустив последнюю часть предложения.       Следующие несколько часов с того момента, как игла проникла ей под кожу на шее, прошли как в тумане. Она смутно помнила, как смотрела «Назад в будущее», что-то про серферов, и следующее ее воспоминание — ее рвет в общественном туалете, а в соседней кабинке Стив делает то же самое. Именно Стив — не «Причесон», не «король “Хокинс Хай”», не «дурень» и не «Придурок с Урока Истории». Просто Стив.       Они опрашивали друг друга по очереди, чтобы убедиться, что полностью отрезвели после инъекции, и Робин поинтересовалась, любил ли он когда-нибудь. Она сама не знала, зачем задала этот вопрос: может, у них были одинаковые вкусы на девушек, или была еще какая-то дурацкая причина. Она удивилась, когда он назвал Нэнси Уилер. Она-то думала, что он встречался с ней из-за больших глаз, как у олененка, и блестящих волос, но оказалось, что она была не права.       Но тут он начал рассказывать о новой девушке, которая ему нравилась, и сердце Робин оборвалось. «Нет, — думала она, зажимая голову между коленей, — только не это. Только не это». Она не знала, сможет ли выдержать это снова. Он назвал ее смешной и умной, и она почувствовала боль в груди. Несмотря ни на что, она не хотела его потерять.       — Слушай, — медленно начала она, — он ничего не знает про эту девушку. И если бы он знал, типа… на самом деле знал ее, думаю, он бы не захотел с ней дружить.       — Нет, это неправда, — возразил он. — Это не может быть правдой.       — Послушай, Стив. Я сама не верю в то, что говорю, но ты мне нравишься. Правда нравишься.       Боже, она правда собиралась сказать это?       — Но я не такая, как твои друзья. И я не такая, как Нэнси Уилер.       — Робин, именно это мне в тебе и нравится.       «Не хочу, чтобы это закончилось так», — подумала она, но продолжила.       — Помнишь, что я говорила про урок миссис Щелк? Что я ревновала и сходила с ума?       — Да.       Она собрала всю волю в кулак.       — Это не потому, что я была влюблена в тебя. Это потому, что… — Робин чувствовала нарастающий страх, ком, подступающий к горлу, — она все время смотрела только на тебя.       — Миссис Щелк? — спросил Стив. Конечно, этот идиот всё испортил.       — Тамми Томпсон, — поправила она. — Я хотела, чтобы она смотрела на меня. Но… она не могла оторвать взгляд от тебя и твоей тупой прически. И я не могла ее понять, потому что ты даже не мог съесть бейгл, не разбросав крошки по полу.       В голове Робин промелькнула мысль, что не стоило обижать человека, которому она рассказывала свою самую сокровенную тайну, но она уже не могла остановиться.       — И ты задавал дебильные вопросы, и ты был придурком! И… и она тебе даже не нравилась, а я приходила домой и орала в подушку.       Стив моргнул.       — Но Тамми Томпсон — девушка, — сказал он в недоумении.       — Стив, — мягко сказала она, потому что не сумела сказать всё прямо.       Робин не могла заставить себя произнести слово на букву «л», даже у себя в голове, чувствуя вину и стыд, и на секунду она подумала, что сможет сделать это, что Стив мог бы заставить ее, и это слово готово было вырваться из ее рта, но тут она видит в его взгляде понимание, и он уже болтает о детском голосе Тамми Томпсон, а Робин смеется. Она никогда ни с кем так много не смеялась.       «О, — подумала она, — оказывается, вот как оно бывает». Вот так просто, теперь она знала, какими будут их отношения со Стивом. Он будет знать ее лучше всех — он, с дурацкой прической и в смешной форме моряка. Он набросился на русского агента ради нее. Он заслонил ее собой, крича, чтобы они не трогали ее, ведь он бы никогда не позволил кому-то причинить ей боль, не в его смену. Она сможет пережить сколько угодно расставаний, пока он будет рядом.       С небес на землю из этих глупых мечтаний ее спустили крики Дастина и Эрики, которые чуть не выбили дверь кабинки, вопя: «Где вас носило?» Робин и Стив на секунду переглянулись перед тем, как разразиться смехом, и, несмотря на то что, возможно, скоро наступит конец света, Робин еще никогда не чувствовала себя так хорошо.       Первый раз Робин пришла к нему, когда мама впервые ударила ее. Удар был несильным — даже следов не осталось, только небольшое красное пятнышко на плече — но боль была невыносимой. Это было глупо, потому что Робин боролась со злыми русскими и ужасным чудовищем, будто вылезшим из книг Лавкрафта, она спасла мир. Но именно легкий удар по руке от матери заставил ее слететь с катушек и прорыдать у Стива на плече весь вечер среды, после того как она в истерике позвонила ему по рации. Робин купила ее ради шутки, но Стив отнесся к этому со всей серьезностью и попросил ее сразу же связаться с ним, если будет нужен.       Она подумала, что, наверное, он больше имел в виду угрозы для жизни, например Изнанку и всё такое, но она также знала, что он не шутил, когда говорил, что Робин может обратиться к нему с любой проблемой. Когда он подъехал к дому, ему достаточно было один раз взглянуть на нее, чтобы молча обнять и положить ее голову себе на плечо, пока она плакала. Они обнимались второй раз в жизни — первый был, когда она нашла ему работу в «Семейном прокате».       Когда Робин успокоилась, он посадил ее в машину и повез в свой неприлично огромный дом. Он включил кассету «Аббы», позаимствованную у мамы, потому что знал, что это любимая группа Робин. Ее это рассмешило, и он тоже рассмеялся, и всю дорогу они смеялись, как сумасшедшие, держась друг за друга.       На крыльце она легонько толкнула его в грудь.       — А что мы скажем родителям? — прошептала она.       Он покачал головой.       — Не беспокойся, — ответил он, не понижая голоса, — они уехали. Весь дом в нашем распоряжении, chiquitita .       Она фыркнула:       — Боже, как банально.       — Ты меня любишь.       «Да», — подумала она. Она пихнула его руку.       — В твоих мечтах, тупица. Теперь покажи мне мини-бар!       Ухмыляясь, он повел ее на кухню, достал две банки пива из холодильника и протянул Робин одну. Она осторожно взяла ее в руки. Она вроде слышала, что Стив часто ходил на вечеринки в старшей школе и наверняка чего только там не творил. А она ни разу не держалась с девушкой за руки и никогда раньше не напивалась.       — Всё хорошо, Роб?       Она энергично закивала.       — Ага, — сказала она, — всё круто.       И затем, взяв себя в руки, поднесла банку ко рту и сделала самый большой глоток спиртного в своей жизни.       — Эй, я бы этого не де…       Не успел Стив закончить предложение, как пиво Робин разбрызгалось во все стороны и залило ослепительно белый стол.       — Фу! Это дерьмо на вкус как санитайзер!       Стив заржал и скорчился от смеха. Робин показалось, что она увидела слезы у него в глазах.       — Да, давай, смейся, — проворчала она, сдерживая улыбку.       — Робин, — сказал он, протирая глаза, спустя уверенные пятнадцать секунд приступа смеха, — боже, ты что, никогда не пила?       Она закатила глаза:       — Ну, технически нет.       — О-о, ты ж моя маленькая, — умилился он и попытался ущипнуть Робин за щеку.       — Боже, ты что, больной? Я просто никогда не пила, ясно? Меня не то чтобы часто звали на вечеринки.       На секунду Стив погрустнел, будто вспомнив, из-за чего Робин тут оказалась.       — Ну, они многое потеряли, — сказал он и прочистил горло: — А пока давай я покажу тебе, как это делается.       Спустя полторы банки Робин опьянела ровно настолько, насколько нужно, включила альбом «A Day at the Races» на крутом проигрывателе мистера Харрингтона и стала подпевать так громко, чтобы ее слышало полрайона.       — Ooh, love, ooh, loverboy!       — What're you doin' tonight? — присоединился Стив, взяв ее за руку и раскручивая, как балерину, не заботясь о том, разольет ли она пиво на ковер или споткнется о дорогую мебель.       Стив перешел в финальную поддержку, и Робин запрокинула голову назад, будучи в первый раз в жизни пьяной и полностью уверенной, что ее лучший друг никогда ее не уронит.       Робин вызвалась пойти с Нэнси в основном для того, чтобы Стив не наделал глупостей и не выставил себя полным придурком. А еще, наверное, она чувствовала вину за то, что пять месяцев назад назвала ее ханжой, когда они со Стивом пытались прийти в себя в туалете. Нэнси была… ну, не то чтобы хорошей, но она умела сочувствовать. У нее был острый ум, и она смотрела на тебя так, что сразу становилось понятно: ты дорого заплатишь, если попытаешься помешать ей спасти близких людей.       Ей сразу понравилась Нэнси.       Правда, жаль, что Робин — это Робин, потому что, как только она чувствовала, что испытывала симпатию к кому-то, она тут же начинала говорить в несколько раз быстрее, чем думать, и Нэнси довольно быстро устала от ее болтовни. Когда она пыталась объясниться или извиниться, ей отвечали вымученной улыбкой, как будто ее лицо обмотали тканью и растянули. «О, — поняла Робин, — всё дело в Стиве». Она постаралась объяснить, какие у них отношения и что между ними ничего не может быть, ни за что на свете. Платонические отношения с большой буквы «П». Ей нравился Стив, но не в этом смысле. Но в ответ она опять получила натянутую улыбку, и Нэнси заверила ее, что всё в порядке и она просто хочет проверить эту зацепку.       А потом Робин погрузилась в газетные архивы, и неловкий диалог был окончен. Что было хорошо, потому что Макс была в опасности, и у Нэнси был парень, и она бывшая Стива, и слишком хороша для Робин, и еще миллион других причин. Все эти доводы не могли сейчас убедить Робин, потому что она чувствовала это в груди: как будто все ее внутренности пустились в пляс.       «Господи, Робин, это называется бабочки, — как будто услышала она голос Стива у себя в голове. — И тебе надо действовать, дурында. Ты не сможешь заполучить девушку, если не позовешь ее на свидание».       Как бы Робин ни хотела поспорить со Стивом в Своей Голове и сказать, что у них это так не работает, в его словах был смысл.       — Зато с ней это точно не сработает, — прошипела она.       — Что? — спросила Нэнси, работая за компьютером. — Ты что-то сказала?       Робин замотала головой:       — Нет! Нет, не говорила. Извини.       В ответ Нэнси нахмурилась, но опять уткнулась в ноутбук. Робин еле сдержалась, чтобы не начать биться головой об стол до потери сознания. Чувства — это худшее, что может быть.       Макс была на волоске от смерти. Ее спасение было чудом. Лукас не оставлял ее одну ни на секунду: он провожал ее на кухню, ждал у двери в ванную, поднимался с ней по ступенькам и всегда первым вызывался дежурить, пока Макс спала. «Как мило», — думала Робин, чувствуя легкий укол зависти. Они были не виноваты, но Робин ничего не могла поделать с отравляющей ее обидой, потому что знала, что у нее самой никогда такого не будет.       Нэнси прочистила горло, и все повернулись к ней. «Как легко она это делает», — подумала Робин и тут же дала себе воображаемую пощечину. Макс сегодня чуть не умерла, и им нужно спасти мир. Некогда влюбляться. На секунду Робин задумалась: «Стив чувствовал то же самое, когда мы были в “Старкорте”?» Она немного прониклась к нему сочувствием.       — Ладно, ребят, на всякий случай. Какие у вас любимые песни?       — Для Векны? — спросил Дастин. — «Never Ending Story».       Стив закатил глаза так сильно, что Робин испугалась, не навредит ли он себе.       — Естественно, Хендерсон.       — Ой, и какая тогда у тебя, раз ты такой крутой?       — «Call Me» Blondie, разумеется.       — Ага, как будто это намного лу…       — Хватит! — сказала Нэнси, затыкая их. — Не сейчас.       Она развернулась к Робин.       — «Come on Eileen» Dexys Midnight Runners. Лукас?       Лукас заерзал:       — О, ну, я не думаю, что Векна за мной придет.       Нэнси прищурилась:       — Синклер, есть большой шанс того, что ты умрешь. Ты хочешь воспользоваться этим шансом только потому, что тебе стыдно назвать любимую песню?       Лукас вздохнул:       — Нет.       — Тогда назови песню.       Лукас еле слышно что-то пробормотал.       — Что, еще раз?       — Girls Just Wanna Have Fun, — пробубнил Лукас, разглядывая свои кроссовки.       Дастин загоготал:       — Чувак, Синди Лопер, серьезно?       — А что не так с Синди Лопер?       — Не начинайте! — перебила их Нэнси до того, как началась перепалка.       Но по лицу Дастина было видно, что он еще не скоро перестанет дразнить Лукаса.       — Робин, ну а ты?       Робин промямлила:       — Ой, да, я. Моя любимая песня. Эм, я, в общем-то, и не знаю.       — Что значит: ты не знаешь?       — Ну я просто хочу сказать, что у меня постоянно меняются любимые песни. То есть на прошлой неделе я сходила с ума по «I Love Rock ‘N Roll» Джоан Джетт, но слушала ее так много, что меня уже тошнит от нее. А за неделю до этого — «Karma Chameleon» Culture Club. Не знаю, не могу сказать, что у меня есть какая-то одна любимая песня прямо сейчас.       — Ладно, — сказала Нэнси, потирая переносицу, — ну ты еще подумай, подумай хорошенько и скажи нам.       — Окей, — серьезно ответила Робин, — я поду…       Снаружи раздался раскат грома, такой сильный, будто прямо рядом с домом. Робин чуть не наложила в штаны.       — О господи! — завизжала она и увидела, как за окном наступает темнота: — Что за черт?       Она повернулась обратно к остальным.       — Вы видите…       Ее друзья исчезли вместе с домом Нэнси Уилер. Теперь она стояла в женской раздевалке «Хокинс Хай».       Она поняла, что сейчас физкультура. Ей надо зайти и переодеться, но ноги приросли к полу. Мимо нее проходили одноклассницы, открывая шкафчики, чтобы забрать униформу. Мишель Андерсон повернулась к ней. На месте глазных яблок зияла пустота.       — О, — сказала она, как будто удивившись ее присутствию, — а вот и ты. Слышала, в раздевалку зашла какая-то лесба. И всё думала, где же ты.       — Нет-нет-нет…       Робин сделала шаг назад.       Мишель сделала шаг вперед:       — Куда уходишь? Обратно к мамочке?       Робин отступила еще на шаг и наткнулась на что-то спиной. Она развернулась. Перед ней стояла ее мать, такая же безглазая, как Мишель, а ее кожа была сморщенной и серого цвета. Она сложила губы в ухмылке, от которой у Робин скрутило живот, обнажая гниющие зубы.       — Робин, — ее голос был похож на звук ножа, царапающего цемент, — разве я не говорила тебе дружить с девочками своего возраста? Когда ты научишься быть такими, как они?       Робин закричала, проскочила под рукой матери и рванула на себя дверь раздевалки. Она оказалась в «Старкорте», прямо перед Scoops Ahoy. Стив был там, точно как в день их знакомства, в дурацкой форме моряка.       — Стив, — выдохнула она с облегчением, — Стив, я…       — Отойди от меня, — произнес он таким настоящим голосом, его голосом, что у нее на глазах выступили слезы. — Не подходи к ним.       Только теперь она увидела детей, стоящих позади: Лукаса, и Макс, и Дастина, и даже Майка, и Уилла, и Оди. Он стоял перед ними, как будто защищая их от чего-то. «От меня, — поняла она. — О. О, он защищает их от меня».       — Я не позволю тебе их обидеть.       — Я не обижу их, — возражает она. — Я бы никогда не причинила им боль, Стив, никогда.       — Ты уверена? — услышала она откуда-то справа.       Она повернулась и увидела Нэнси Уилер, которая направила дуло винтовки прямо на ее голову.       Робин попятилась. Голос дрожал, когда она говорила:       — Нет, Нэнси, это не ты. Я бы не смогла… нет... Я не такая, клянусь.       — Но это же ложь, не так ли? — ухмыльнулась Нэнси. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Что ты думала о Тамми и Вики. Это отвратительно. Ты хочешь навредить нам, да? Это так похоже на тебя.       — Нет-нет, — Робин покачала головой, чувствуя, что плачет, — ты должна поверить мне. Мне это не нравится. Я не хочу никому делать больно…       — Правда? — спросила она и взвела курок. — Тогда ты должна присоединиться ко мне.       Ее облик начал меняться; отростки гниющей плоти с отвратительными хлюпающими звуками закружились вокруг тела, пока не превратились в высокое существо. Векна.       — Черт, — она начала отступать назад и бросилась к ближайшему магазину, — черт, черт, черт.       Векна спокойно последовал за ней.       — У меня есть все время мира, — сказал он. — Ты не сможешь вечно убегать от меня, Робин.       — Я точно могу попытаться! — завопила она через плечо, ныряя в какой-то магазин одежды и расталкивая стеллажи, чтобы найти место, где можно было спрятаться. Она залезла в круглую стойку с теплыми пальто, как в детстве, когда мама потом ругалась из-за того, что не могла ее найти. Она положила голову на колени и сильно зажмурилась. «Ну же, ребята, — думала она, — умоляю, придумайте что-нибудь».       Стив ненавидел Векну. И не только потому, что он хотел убить людей и разрушить его родной город. И даже не потому, что он чуть не убил Макс и сейчас собирался убить Робин. Нет, всё из-за того, что он сейчас чувствовал. Демогоргоны, демопсы и Истязатель Разума — они были реальны, он мог с ними драться. Он мог заслонить собой людей и угрожающе размахивать какой-нибудь штукой в руках. Он мог стеной встать между злом и теми, кого он любил. И он знал, что поможет им.       Но это? Робин ни на что не реагировала, глаза закатились до затылка, ноги были оторваны от земли. Никакой физической угрозы, он никак не мог ей помочь — никогда в жизни ему не было так плохо. Побейте его — он выдержит. Он мог выдержать любую боль, чтобы защитить людей. В этом он был хорош. Но он не знал, что делать с беспомощностью, которая охватила его. Когда Робин перестала отвечать, он просто подумал: «О, нет. Нет, только не это. Только не она».       Однажды Робин жаловалась Стиву, что хотела посмотреть какой-то новый фильм — вроде «Балбесов» — но не смогла из-за работы.       — Давай, — сказал он, махнув рукой, — иди смотри свой тупой фильм.       — Чего? — сказала она. — Нет, Стив, у тебя же свидание с Лорен, ты не можешь его пропустить.       — Ее зовут Лиза, — поправил он ее. — И я могу его перенести. Покупай билет. Я знаю, как сильно ты хочешь пойти.       — Ты правда сделаешь это для меня?       Он тогда не знал, как сказать ей, что хотел, чтобы у нее было всё, чего она пожелает. Он хотел подарить ей весь мир, уменьшить его и положить ей в руки. Вот, бери, всегда будь счастлива. Я хочу, чтобы ты всегда была счастлива. Когда он был влюблен в нее, она ему нравилась, но сейчас, когда та влюбленность прошла, осталась только любовь.       Боже, он любил ее. Он взял ее за руку, которая сейчас парила у него над головой, приблизился и поцеловал ей костяшки. Он прижал ее пальцы ко лбу, цепляясь за них, как за спасательный круг, пытаясь не разрыдаться.       Он вдруг понял, что, если она умрет, он не будет знать, что делать дальше. Он старался не думать об этом, но вид тела Робин, вывернутого под неестественным углом, с пустыми кровоточащими глазницами не выходил у него из головы. Им надо было бежать. Он бы ни за что не оставил ее. Смог бы он взять ее сломанное безмолвное тело и забрать с собой, ведь при жизни они были неразлучны? Остался бы он рядом с ней, рыдая в ожидании конца? Какой была бы его речь на похоронах? Смог бы он ее произнести? Смог бы он рассказать, как сильно он ее любил, как чувствовал свет, изливающийся из сердца? Разве они могли бы это понять? Робин, которая была на год младше него, которая любила второсортные ужастики и не умела краситься. Робин, которая любила чипсы со вкусом сметаны и лука, которая терпеть не могла запах хлорки, которая жевала волосы, когда нервничала, которая влюблялась во всех девушек, что на нее посмотрели, у которой заплетался язык, когда она уставала, которая всегда носила странную одежду не по размеру. Робин, которую вместе с ним похитили, вместе с ним накачали наркотиками, с которой они вместе блевали в туалете торгового центра и жаловались на грубых клиентов. Робин, у которой была душа нараспашку, которая была до ужаса искренней, которая говорила всё, что ей приходило в голову, которая боялась, что умрет в одиночестве. Робин, с которой они вместе были против всего мира. Что бы он делал тихими одинокими вечерами, когда ему нужен был кто-то, кто его поймет? Только она понимала. Понимает.       У Стива было столько друзей, столько отношений. Он видел людей в худшем состоянии и помогал им выбраться оттуда. Сколько человек подружились с ним за эти годы? И только Робин поняла его, смогла рассмотреть его суть, посмотреть ему прямо в глаза, увидеть все его недостатки и полюбить.       Он не знал, что делать, если Робин умрет. Значит, если подумать логически, она не умрет. Он ей не позволит. Если она осмелится сейчас умереть, Стив заберет ее, пинками и криками выгонит ее из загробной жизни и надерет ей задницу. По-другому и быть не могло.       — Давай, Бакли, — прошептал он, еще сильнее сжимая ее руку, — давай, Робби, ты, заноза в заднице. Представь, как сможешь хвастаться передо мной, когда это закончится. Не бросай меня.       Вдруг он почувствовал чью-то руку на плече. Он повернулся и увидел Дастина, который вот-вот заплачет. Стив никогда не видел, чтобы Дастин плакал.       — Стив, нам нужно узнать, какая ее любимая песня.       Стив зарычал:       — Я же сказал, я не знаю! Она сама не знает!       — Давай, Стив, если кто-то и знает, то это ты.       — Я…       Тут Робин взмыла еще выше, так высоко, что Стив мог держать ее только за самые кончики пальцев, и из его горла вырвался нечеловеческий крик, а мозг заработал на полную.       Он знал Робин. Он знал ее, как свои пять пальцев, лучше, чем кто-либо, лучше, чем родители, или Мишель Андерсон, или Тамми Томпсон, или Нэнси Уилер. И если была песня, которую она могла там услышать, которая могла спасти ее, это была бы…       — Chiquitita, tell me what’s wrong.       Дастин недоуменно взглянул на него.       — Чувак, какого черта?       — У нас нет времени! — огрызнулся Стив.       Мама забрала кассету «Аббы», а у Уилеров ее точно нет.       — Все, кто знает слова, пойте, сейчас же!       Он повернулся к Робин.       — Робин, ну же. You’re enchained by your own sorrow…       Мерзкий красный туман стелился у ее ног. Она слышала чавкающие шаги Векны где-то у входа. Боже, какая гадость.       — Робин, — позвал он ее низким скрипучим голосом, — моя маленькая Робин, не проще ли просто присоединиться ко мне?       Она тихонько всхлипнула и зажала рукой рот, стараясь не заплакать.       — Все бросают тебя, рано или поздно. Даже твоя мать когда-нибудь забудет о тебе.       Он шел сквозь длинные ряды платьев.       — Думаешь, Стив Харрингтон отличается от них? Как только он увидит тебя, Робин, как только он узнает тебя поближе, он бросит тебя, как Тамми, и Мишель, и все, кто был до них. Думаешь, Нэнси Уилер будет о тебе беспокоиться? Ты знаешь правду, Робин. Никто никогда не захочет быть с тобой.       Внезапно один из отростков обвил ногу, чуть ее не вывихнув, и выдернул Робин из ее убежища, которая теперь оказалась лицом к лицу с Векной. Она завизжала и попыталась сбросить его, но «щупальца» уже скрутились вокруг ее рук и горла.       — Робин, — сказал Векна, устав от игры в прятки, — время пришло.       Он потянулся к ней рукой, но не дотронулся, а просто расправил пальцы у нее перед глазами. Голову пронзила невообразимая боль, настолько острая и раздирающая, что Робин не могла даже кричать, только хватать воздух ртом и хрипеть, чувствуя, как каждая мышца в теле вот-вот разорвется на части. Вот так она и умрет: медленно и мучительно, в одиночестве, напуганная, и…       — Chiquitita, you and I know, how the heartaches come and they go…       Медленно, превозмогая боль, она повернула голову к возникшему просвету. «Дом Нэнси Уилер», — поняла она. Это пел Стив. Это пел Стив, пел мимо нот своим ужасным гнусавым голосом, это был Стив, ее лучший друг пел ее любимую песню, и Робин заплакала. Они сделали это, сделали.       Но тут щупальца сжались еще сильнее. Точно. Сначала чудовище. Робин собралась, закрыла глаза и со всей силы укусила щупальце, обвившееся вокруг ее груди. Векна завыл и отпустил ее. Боль отступила почти мгновенно, и, если бы Робин уже не плакала, она бы разрыдалась от столь желанного облегчения.       Опустившись на землю, она сразу побежала, чувствуя, как за ее спиной рушился торговый центр, пока она сломя голову неслась навстречу друзьям.       — And the pain will end, there will be no time for grieving…       Она начала смеяться, как ребенок, как будто ей снова семь и она представляет себя охотницей на волков на просторах Аляски, бегая вокруг деревьев у себя во дворе.       Она прорвалась через портал и, снова открыв глаза, увидела потолок дома Нэнси Уилер. Мир покачнулся, она упала и врезалась во что-то мягкое.       — Ох, Робин.       — Стив.       Она повернулась и заключила его в объятия, которые перешли в долгие мучительные рыдания, а он сидел и гладил ей спину, шепча успокаивающие слова.       — Я с тобой, — сказал он.       Она знала, что он говорил чистую правду.       — Я всегда с тобой.