Старейшина Илина жив

— Старейшина Илина мёртв!

      Заклинатели и простой люд передают эту новость из уст в уста, приукрашивая подробности, прибавляя Вэй Усяню крови на руки и преступлений на совесть, всё выше поднимая заслуги глав великих орденов. Они не говорят, что был уничтожен тот, благодаря кому Низвержение Солнца завершилось успехом, тот, перед чьей силой все заискивали в страхе. Они не говорят, что Вэй Усянь сам упал в объятия жестокой смерти, устав от бесконечных беспочвенных обвинений, злых слов и прочих мук, потеряв контроль после смерти Цзян Яньли. Они не говорят, что жертвой слишком высокого самомнения некоторых заклинателей пали беспомощные, беззащитные слабые люди, чьей единственной опорой был когда-то первый ученик клана Цзян, а единственным преступлением — фамилия Вэнь.       Лань Ванцзи слушает сплетни в пол-уха, равнодушно потягивая чай и смотря на своего спутника. Молодой человек в чёрном, сидящий напротив него, ухмыляется, едва заслышав, что кто-то вновь начал говорить о Старейшине Илина, и смеётся беззвучно, надломленно хмуря брови. Горько.       Весь мир думает, что Вэй Усянь мёртв.       Лань Ванцзи не спешит переубеждать их. Он и сам не уверен, насколько живым можно считать того, кто неотступно сопровождает его в странствиях, видимый и осязаемый лишь для самого Лань Чжаня.       Лань Сичэнь, кажется, догадывался о чём-то, замечая, как брат всё чаще смотрит в пустоту с едва видимой улыбкой в уголке губ. Но ничего не говорил и не спрашивал.       Вэй Ин ночами выступает из мрака, садится рядом на кровать и молчит, глядя в глаза своими когда-то живыми, сверкающими, а ныне мёртвенно-туманными омутами, днём встаёт из тени под ногами Лань Ванцзи, передвигаясь с ним вплотную, плечом плечу. Вэй Ин смеётся шелестом листвы на ветру, шепчет что-то хитрое шорохом одежд, пропадая вдруг, исчезая бесследно, но ненадолго, растворяясь в духоте воздуха. Вэй Ин не пьёт и не ест, ничего не говорит, только смотрит неотрывно, будто надеясь хоть так что-то сказать. Сам он едва заметный, полупрозрачный, проходит сквозь людей, равнодушно кивая им в притворных извинениях. Касания его почти не ощутимы, ползут лёгким морозом по коже, даже когда он хватает и сжимает как будто изо всех сил. Вэй Ин улыбается горько бескровными губами, каждый вечер слушая «Расспрос», но к струнам, чтобы ответить, не тянется. Лань Чжань думает, что, наверно, не может. Или не хочет. А заставить его невозможно.       Лань Ванцзи первое время было жутковато, а потом привык и даже начал радоваться. Ведь Вэй Ин с ним, большего и не надо, верно? Пусть и в качестве персонального сумасшествия.       Но Вэй Ин вдруг исчезает. Просто посреди бела дня растворяется, за миг до этого недоумённо застыв, и всё. Не приходит, не шелестит тканями и бумагами, не смотрит неотрывно. Словно и не было его.       Но ведь был же!       А потом Лань Ванцзи оказывается в деревне Мо, и местный дурачок смотрит на него, как на давнего самого близкого друга. Вэй Ин в его теле улыбается чужими губами тепло, по-родному, сверкает чужими глазами озорно и знакомо, привычно беспардонно хватает чужой рукой бледное запястье и сжимает крепко-крепко.       Адепты Гусу Лань молча таращат глаза на то, как безумец беззастенчиво и уверенно треплет Ханьгуан-цзюня по щекам, перебирает пальцами его волосы, теребит складки одежд и лезет в рукав, вытаскивая на свет алую ленту с тёмными пятнами давно застывшей крови и повязывая ей чёрный водопад своих волос. Сам Ханьгуан-цзюнь при этом выглядит так, будто на Небеса вознёсся, и, кажется, даже улыбается.       Сумасшедший вдруг начинает кружить его в причудливом танце, игнорируя завывания пленённой призрачной руки, смеётся звонко, счастливо, заливисто, заразительно и показывает ещё более шокированным юношам язык.       Молодые люди едва не лишаются чувств, когда к его хохоту присоединятеся другой — еле слышный, будто неуверенный, хрипловатый и грудной, почти бархатный. Улыбки на лицах кружащихся мужчин расцветают ещё пуще, а чёрные и белые одежды причудливо сплетаются в жизненно необходимом контрасте.       Старейшина Илина всё-таки жив, и он непременно напомнит всему миру о своём существовании. А то ишь, расслабились.