Красота требует.

Я не мог сдержать в себе воды. Она, словно сломала дамбу во мне и в моём сердце. Дамбу, что я строил долгие годы., усердно выстраивая из воспоминаний каждый камушек плотины. Красота тленна и безжалостна. Красота требует жертв. Красота требует и требует, Миша, да, я то точно знаю, ведь как никак актриса, верь мне, Мишенька, я знаю, что говорю. Я верю, мама, верю. И сейчас верил. Правда верил. Красивое алое платье. Я смотрел на него, не смея отвести глаз. В моих больных, но до боли желанных фантазиях я уже стоял в нём. Шёлк стекал по ноге, ткань обрамляла голое тело и душу, такую же голую. Красота была временна, но необходима. Я уже и не мог вспомнить, когда в последний раз позволял себе такую роскошь. Старуха-портниха смотрела на меня злобным оскалом глаз-пуговок. — Ты бы примерил. Может где жмёт… Я посмотрел на неё. Она знала мою тайну. Но это уже не так важно… Я никогда больше не вернусь сюда. Никогда в жалкой жизни. Я ехал на метро и представлял, как буду кружится в алом наряде перед зеркалом шкафа. Хотя… Он слишком красив для меня. Я выберу другое платье. Павлинская была очень привередлива в плане выбора нарядов. Один из них, мне запомнился больше, чем алое платье. Синие. Синие платье с оборками и рюшами, небрежно свисающими с плеч и подола. Я никогда не мог позволить себе надеть его, лишь наслаждался запахом, который за долгие годы успел сменится в один целый, стойкий цветочный аромат надушенной ткани. Сейчас Павлинская не видит. Я могу сделать это.

***

Шкаф распахнут. Я в нём, но только на половину. Я не собираюсь прятаться. Не сегодня. Не сейчас. Из шкафа извлечено мною красивое синее платье. Привычная одежда падает на пол, ткань опускается на голое тело. Я красив. По настоящему красив. Красота требует жертв, Миша. Мама, она от меня ничего не требует. Я красив. Я верчусь перед зеркалом, красуюсь, запоминаю себя таким. Каждую складку запоминаю. Я уверен, что в комнате один. Один в объятьях шкафа и вешалок. Дверь тихонько скрипнула. Я поворачиваю голову на звук, и вижу в дверях разодетую Павлинскую. Она громко охает и начинает плакать. Подбегает ко мне и бьёт ногой в живот так, что я скорчившись, падаю на пол. Удар. Ещё, ещё, ещё. Сколько же в тебе силы, мама? Ты всё время притворялась? Врали все в твоём театре. Актриса из тебя правда получилась хорошая. — Так и знала, что ты как он, — прохрипела Павлинская. Подниматься с пола она не спешила, улеглась удобнее. — Заберешь все и свалишь. Бросишь меня подыхать. Я все знала! — взвизгнула Павлинская, поняв наконец, что я не реагирую на ее слова. — Знала, кого вырастила. Думаешь, не видела, как ты на меня смотришь? Извращенец хренов! Думаешь, не понимала? Ублюдок! Пидор! — Так ублюдок или пидор, мам? Я лежу на холодном полу. Катюши нет. И Павлинской тоже. Никто меня не бил. Я бросаюсь к шкафу и достаю единственное дорогое мне… Платье алого цвета, сшитое ровно по параметрам матушки. Сбрасываю с себя устаревшее синее платье и надеваю новое, алое. Иду на кухню, беру нож, точу. Прохожу в комнаты, становлюсь перед шкафом. Я хватаюсь за прядки волос, не ровно и хаотично отрезая их. А потом делаю одно резкое движение ножом, прямо в сердце. Матушка была права. Всё красное в совокупности с платьем просто пылает алым пламенем. Я красив. Я останусь красивым навсегда. Красное на красном и лупоглазый бегемот, наблюдающий из недр шкафа.