У губ твоих...

Природа, блядь, удивительна — или что там делает их, арранкаров. Хогиоку или больная фантазия Айзена — Гриммджо не хочет вдаваться в это дерьмо слишком сильно, но любопытство все равно берет верх. Он смотрит на Улькиорру с его блядской верхней губой и искренне пытается понять, кто его придумал. Вообще, на Улькиорру можно смотреть долго: он весь странный и стремный даже для арранкара, черно-белый, только глаза и “слезы” эти зеленые хоть как-то облагораживают общий вид. Стремный с головы до ног, но Гриммджо почему-то больше всего смотрит на губы. Ну и кто додумался сделать одну губу черной, а другую — белой? – Что тебе нужно, мусор? – Запомнить твою рожу до того, как я тебе ее разобью, – Гриммджо скалится в ответ на безучастный вопрос. Улькиорра стремный даже внутри, ему, кажется, вообще насрать на все, что вокруг него. Как будто это не Улькиорру сейчас пожирают взглядом. Ему бывает некомфортно хоть из-за чего-нибудь? – Драки в Лас Ночес запрещены, – Улькиорра отворачивается, теряет интерес и на этот раз Гриммджо не огрызается, только дальше рассматривает Улькиорру. А может быть, это какой-нибудь регулятор температуры? Черная – горячая, белая – холодная. Но тогда получается, что весь Улькиорра холодный. Это кажется правдоподобным: он же весь из себя неприступный, как каменная глыба. Ильфорте как-то пошутил, что рядом с Улькиоррой из него будто высасывают все тепло. Ди Рой подхватил шутку, но веселье быстро сошло на нет, потому что Гриммджо не нашел ее забавной. – Это все потому, что ты слишком горячий, король, поэтому и не чувствуешь, – Ильфорт не обиделся, но и похвала прошла мимо ушей. Славные были парни, жаль, что все так глупо передохли. Когда Гриммджо больше некому развлекать, он скучает и начинает доебываться до других. Ему плевать, что они сильнее, он не суется только к Бараггану, и то потому, что фрассионы старика потом заебут, их как-то слишком дохуя. Есть жертвы гораздо спокойнее. Улькиорра остается в любимчиках. Его можно доставать сколько угодно, он и бровью не поведет. Гриммджо скалится, издевается, плюется насмешками, Улькиорра почти не реагирует, иногда отвечает только, не менее ядовито, верно бьет по слабым местам Гриммджо. Однажды он замечает, как Улькиорра облизывает верхнюю губу после своего чая. Быстро, суетливо даже, проводит языком, розовым, хотя Гриммджо не удивился бы, будь он белым или черным, как сам Улькиорра. И все же, почему они разные? Видение надолго зависает в его голове. – Что ты делаешь? – спрашивает Улькиорра, когда Гриммджо не выдерживает и нападает на него. Гриммджо предпочитает называть это нападением, а не обосравшейся попыткой застать Улькиорру врасплох. Зеленое серо концентрируется на кончике указательного пальца и Гриммджо уходит от удара в последнюю секунду. В следующий раз он предусмотрительно держит его за руки. Улькиорра не сопротивляется: наверняка думает, что может справиться с Гриммджо в любую минуту. Самонадеянный бледный ублюдок. – Я не буду нападать, – пытается объяснить Гриммджо. Он и сам не знает, чего он хочет. Не понимает, почему этот говнюк его так притягивает, почему ему не любопытно, например, какого хрена Нойтора такой длинный или не потеют ли соски Халлибел под маской. – Ты уже напал, – отвечает Улькиорра. – Заткнись. Шлепает тут своими разными губами. Гриммджо боится отпустить его руки, потому что оба знают – он тут же отхватит пиздюлей. По-хорошему, Улькиорре не трудно освободиться. Может быть, ему тоже любопытно? Да нет, вряд ли. Гриммджо стоит и рассматривает его лицо, то и дело возвращаясь к губам. Чернота заканчивается ровно по кромке губы. Гриммджо поддается эмоциям и тянется к ним. Они не закрывают глаза и оба таращатся друг на друга, пока Гриммджо не разъединяет этот нелепый поцелуй. – Теплые, – зачем-то говорит он и ослабляет хватку на руках Улькиорры. Обрушившуюся за ним стену он уже не видит, убегает в пустыню, пока чужое серо не догнало его. Гриммджо долго переваривает то, что произошло. Охуеть. Он поцеловал Улькиорру Шифера. Ему хочется загнать куда-нибудь эту мысль, слишком она дикая, непонятная, и он сам не понимает, нахера сделал это, но она все равно вылезает. Во всем виноват этот ублюдочный Улькиорра и тот, который его создал. – Бля-я-ядь, – воет он в бескрайнюю пустыню и пугает мелких пустых своей духовной силой. В следующий раз его руки не становятся для Улькиорры помехой: он бьет ногой прямо по яйцам Гриммджо. Тот ловит его в релизе, роняет на пол, прижимает лапами и только потом целует. Улькиорра приоткрывает рот, но только для того, чтобы чуть не откусить вторгнувшийся внутрь язык. Гриммджо рычит и воет, а затем снова набрасывается на его рот, мстительно вспарывает губы клыками. Улькиорра бьет балой. Они дерутся, затем почему-то опять целуются, пачкаются в собственной крови. У Гриммджо переизбыток эмоций и он прижимается к Улькиорре, прижимает его к себе сам, ластится, кусается, дергает одежду, пока тонкие руки не останавливают его. Сквозь марево возбуждения он не сразу понимает, что происходит. – Ты же не думаешь, что у тебя есть хоть что-то, что может меня заинтересовать? – спрашивает Улькиорра. Окровавленный и растрепанный Гриммджо сказал бы, что Улькиорра просто струхнул, но это обращение выбешивает. – Пошел ты нахуй, – рычит он и Улькиорра отбрасывает его. Ага, сейчас, блядь. Заинтересовать, сука. Гриммджо злится и больше не лезет. Слишком много чести — бегать за каким-то куском говна. Они не пидоры какие-нибудь, чтобы ухаживать друг за другом. Через несколько дней Куросаки убивает Улькиорру и Гриммджо думает, что нахуй должна была пойти только его гордость. Теперь этот бледный мудак умер и Гриммджо чувствует какие-то сраные чувства, у него не получается назвать их по-другому. Надо было тогда заткнуться и… да хуй его знает, что сделать, что-нибудь. Чтобы Улькиорра хотел жить, например. Гриммджо мечется по пустыне, потому что не знает, как еще выразить себя. Все вокруг разрушено. Все умерли. Айзен оказался еще большим ублюдком, чем они думали. Гриммджо возвращается в Лас Ночес, но снова уходит – лучше пусть его поглотит пустыня. Он улавливает знакомую духовную силу через месяц после ухода шинигами. Гриммджо бежит так быстро, как может. Улькиорра ест какого-то пустого и у него не хватает руки и ноги. Он обреченно смотрит на Гриммджо (по крайней мере, ему так кажется) и только вздыхает: – Я надеялся умереть, но регенерация не дала. Гриммджо ничего не отвечает. Улькиорра облизывает губы и оседает на песок. Они, не мигая, смотрят друг на друга. – Добьешь? – спрашивает Улькиорра. Действительно, есть ли ему теперь смысл жить? Сейчас он слаб, слабее Гриммджо. Его можно убить и сожрать, и тогда никого сильнее Гриммджо не будет во всем Хуэко Мундо. Не считая Третьей, но той не интересна борьба за власть. – Нихуя. Гриммджо смотрит на Улькиорру и сраные чувства почему-то больше не давят на него, становится как-то легко. Радостно даже. Он подходит к Улькиорре и садится рядом. На этот раз они не дерутся, а просто целуются. Гриммджо старается показать все, что чувствует, через этот поцелуй, потому что словами очень сложно объяснить все, что происходит внутри него. Он рад, что Улькиорра жив, и ссыт, что тот опять пошлет его нахуй. Улькиорра не шлет его. Только изгибает уголок своих стремных губ в усмешке и позволяет взять себя на руки.