Разрешение быть человеком

      Сегодня лишь очередной день, когда Ода Сакуноске приходит в бар «Люпин» выпить виски.       На этот раз Ода пришёл первым. Он знает, что Анго не придёт сегодня из-за какого-то задания, но надеется, что сюда заглянет Дазай.       На самом деле, Одасаку не нравится пить в одиночестве, поэтому он почти не притрагивается к поданному алкоголю до тех пор, пока не приходит Дазай.       Ода может сказать, что искренними можно считать те Дазаевы улыбки, которые затрагивают его глаза. Обычно он оживает, стоит ему только увидеть Оду и Анго, но в этот раз в его единственном открытом глазе не появляется свет даже несмотря на искусно растянутую на губах улыбку.       Ода никаким образом не намекает на то, что хочет узнать о состоянии друга. Если тот захочет — расскажет сам. Давить тут бесполезно.       Дазай пьёт один стакан. Потом ещё один. И ещё… по мере того, как наступает опьянение, исполнитель становится всё более тихим и вялым, хотя в начале он активно, даже агрессивно жестикулировал и тараторил своим высоким голосом какие-то пустяки.       — Ты, вроде, хотел рассказать о своих успехах в приготовлении каменного тофу? — спрашивает в какой-то момент Ода, желая поднять настроение другу. Но тот не реагирует. Не моргая, он смотрит на подтаявший лёд в стакане. Если посмотреть на его лицо под таким углом, оно может показаться морщинистым и осунувшимся.       — Дазай… — Ода окликает его и, когда не получает реакции, касается кончиками пальцев плеча друга. Тот крупно вздрагивает, из-за чего Сакуноске тут же отдёргивает руку.       Дазай смотрит на него широко распахнутым глазом, но после понимает, что перед ним Одасаку, поэтому его плечи расслабляются. Он поджимает губу и устремляет взгляд в пол.       — Дазай, — Ода мягко окликает его, пытаясь поймать взгляд Осаму. — Я уже давно понял, что ты не в настроении, — на этих словах Дазай сглатывает и несколько раз подряд моргает, — но я думал… надеялся, что ты расскажешь сам… — руки Дазая сжаты в кулаки. — Но ты ведёшь себя странно. В смысле, не как обычно. И я беспокоюсь.       Дазай выглядит растерянным. Он кривит рот в улыбке и, не глядя в глаза другу, говорит:       — Тебе не стоит беспокоиться. Сегодня просто не очень удачный день!       — Нет, Дазай, — в голосе Оды смесь мольбы и разочарования, и исполнитель с лёгкостью улавливает их.       Дазай немножко хмурится, чувствуя вину за то, что расстроил друга. Но молчит.       — Посмотри на меня? — просьба с оттенком вопроса. — Я знаю, что может быть сложно это принять, но я хочу, чтобы тебе было комфортно.       — Зачем? — Дазай смотрит на Оду и немного отчаянно спрашивает это. Не видя в глазах Сакуноске понимания вопроса, он уточняет: — Зачем тебе мой комфорт?       — Просто… — начинает Ода, но его прерывает Дазай, распаляющийся всё больше.       — Просто так ничего не бывает! У всего, что ты делаешь, должна быть выгода для тебя. Так для чего тебе я? Тебе нужно моё тело? Мои мозги?       Ода лишь мотает головой и молчит несколько секунд после тирады Дазая. Тот горбит плечи и обнимает себя.       — Я не понимаю тебя. Если во мне нет пользы для тебя, то зачем ты возишься со мной? Это нелогично… — его начинает потряхивать.       — В действиях людей часто нет логики. Как и в эмоциях. И в словах. Почему я беспокоюсь о тебе? Потому что я тебя люблю. Вот и всё! — Дазай ошарашенно смотрит на Сакуноске. — Возможно, в любви есть толика эгоизма: мы хотим быть с людьми, которых любим, потому что с ними нам хорошо. А мне хорошо, когда хорошо тебе. Это выгода в не совсем привычном её понимании, но… — его прерывает задушенный всхлип.       — Почему? — Дазай смотрит на друга слезящимся глазом. — Почему ты любишь меня? За что?.. Я отвратительный. Меня почти никто терпеть-то не может! Насколько… глупым надо быть… чтобы любить меня! — он начинает плакать. Когда Дазай замечает, что по его щеке стекают слёзы, а бинт на правом глазу намокает, он начинает яростно стирать следы слабости. Кажется, он паникует из-за проявления эмоций, поэтому отворачивается и душит всхлипы на корню.       Ода мягко прижимает Осаму к себе и гладит по голове. Дазай сначала напрягается и пытается вырваться, но постепенно расслабляется и начинает рыдать в голос, цепляясь пальцами за рубашку Сакуноске.       — Прости. Прости. Одасаку… Я не хотел… Прости, пожалуйста…       У Оды щемит в груди от осознания: Дазаю страшно. Он боится плакать и проявлять эмоции в принципе. Он не хочет, чтобы кто-то видел это. Кто заставил его чувствовать себя так?       — Всё хорошо. Тебе не за что извиняться.       — Я не должен плакать… У меня нет на это права! — Дазай захлёбывается ненавистью к слабому себе.       — Конечно же у тебя есть на это право. Люди плачут, и это нормально.       — Я уже не человек.       — А кем ты ещё можешь быть?       Дазай молчит.       — После всего, что я сделал, я не могу зваться человеком.       — Тебе нужно разрешение? Ты должен знать, что никому не нужно разрешение на эмоции. Особенно на слёзы. Но… — Ода вздыхает. — Если тебе действительно станет легче от этого, то я даю тебе разрешение.       — Мори-сану не понравится, если я буду человеком… Мне нельзя им быть в мафии. Будет плохо.       Ода касается щекой головы Дазая.       — Тогда будь человеком со мной. Не убивай эту часть себя, ладно? Твоя человечность прекрасна.       Дазай поднимает голову и смотрит в глаза Одасаку.       — Спасибо, что остаёшься со мной.       Сакуноске касается щеки Осаму и приближается к его лицу, давая возможность отстраниться в случае чего. Но он не отстраняется, пусть и выглядит румяным. Поэтому Ода коротко касается его губ, а Дазай обнимает его за шею и кладёт свою голову на его плечо.       Им нужно посидеть так ещё немного. Потому что это — желание их человечности. И кто они такие, чтобы сопротивляться ей?