Волчий гроб

ГЛАВА ЧЕТВËРТАЯ. БОЛЬШОЙ И СТРАШНЫЙ СЕРЫЙ СОН

Поговаривали, что молния не бьёт дважды в одно место. Ведьмы, хохоча, добавляли: «Придёт время, и мир расколется пополам после одной-единственной грозы, но мы этого не застанем, как бы ни мечтали». Кацайлиди напоминал растопленный снег. Седой, серый. Он двигался сдержанно, никуда не торопясь, был хмурым и едва тёплым. И стал неспешной молнией, что ударила дважды. Если десятки лет назад Кацайлиди целился в шею Зельфиры, но успел лишь слегка уколоть, то сейчас аккуратно провёл остриём. Своей рукой — по общему горлу. Зельфира схватилась за ползущую нить. Заметалась из стороны в сторону, стоя на месте. Пальцы стали горячими и вязкими, кости — точно лёд. Сознание качалось, но ноги впивались в землю, удерживая. Видимый глаз, в котором было черным-черно, вспыхнул пламенем. Взор, напоминавший мутную каплю, чуть прояснился. — Неглубоко, — подсказал Кацайлиди. Зельфира залилась невесёлым смехом. Она ожидала, что сама прольёт кровь, что первая капля достанется ей. Если не сейчас, то в тот миг, когда она сорвёт цепи брака, сбросит со спины духа и накинется на Кацайлиди. Повалит, захоронит в самых недрах, чтобы даже звери не отыскали могилу. Проиграла. — Настоящий убийца. — Хрипнула Зельфира и словила прищуренный взгляд. — Знаешь, как навредить, не убив. Расслабила ладонь, позволяя горлу сочиться — не хлестать, как показалось изначально. Поняла наконец. Кацайлиди намеренно сыграл злую шутку. Провёл ведьму, себя и двух духов, вцепившихся в плечи. Но ничего не произошло. Оба горла несильно закровили, однако Кацайлиди стремился явно не к этому. Он вытянул руку. Коснулся пореза Зельфиры и зажал его, тяжело дыша. Тело пронзило отвращение, но Кацайлиди держал крепко. Сказал: — Больше я не собираюсь намеренно нас ранить. Зельфира ощетинилась, выплёвывая: — Когда-нибудь нас не станет. — И? — И ты умрёшь. — Посмотрим, — безучастно отозвался он. Разжал руку, розовую от крови. Перчатка скрипнула. Лицо осталось строгим, непроницаемым, пока Зельфиру выворачивало наизнанку. Она стремительно проигрывала. Ни тёмных секретов, ни тайных ходов и планов, ни изощрённых мыслей — ничего у неё не было. Только простое желание убить Кацайлиди. Возможно, прирезать обычным ножом. Затравить собаками. Утаить под водой. Задушить. Поудобнее обхватить обезображенное горло и задушить. Ударить. Наотмашь, прицельно. Продолжить когтями стягивать кадык, выдавливая. Так, что собственные щёки покраснеют. Это было до того животное желание, что на секунду Зельфира ощутила себя сначала человеком, а затем Звериной Путницей. «Я не из Кехи, — напомнила она себе. — Моим домом был и остаётся Ягаратагал». Она сипло спросила, касаясь шеи: — Зачем ты это сделал? Кацайлиди шагнул назад и повернулся спиной. Без страха и без притворства. Подобрал меч, вернул его в кольцо пояса, поправил перчатки. Неопределённо ответил: — Я ждал этой встречи дольше, чем ты. — Натерпелся? — с недобрым смехом уточнила Зельфира. — Убийца, который не смеет убить. Всё ещё проклят. Кацайлиди только кивнул. До безобразия спокойно. — Поделом, — ненавистно выдохнула она, закипая. — Поделом, охотник! Все, кого ты знал, тоже нашли свои гробы, да? Но если они умирали медленно, по одному, то те, кто был мне дорог, исчезли разом. За это я тебя особенно ненавижу. За это я тебя не прощу. Никогда. И буду желать тебе скорой смерти, пока она нас не разлучит. Наконец он повернулся. С яростью. С холодной, пронзительной злобой. Гнев должен был обогреть Зельфиру, но она застыла в замешательстве, впервые за всю жизнь наблюдая подобную эмоцию. Её словно проткнули пиками, поросшими инеем, зарыли в снег и напоили морозом. Голова зудела, органы чесались. Но отвернуться Зельфира не посмела. Кацайлиди проронил ровное: — Никому ты не нужна, кроме меня. Слова отрезвили. Рот сразу покосился диковатой усмешкой: — Прикажешь оставить ненависть, Светоч? — Я больше не Светоч. — Но охотник. — Да, — бесстрастно подтвердил он. — Охотник. И ты всё та же ведьма, хоть и выглядишь иначе. — Что, — лукаво начала Зельфира, — больше не хочется меня поцеловать? — Ты всё та же ведьма, — давяще повторил он, — хоть и выглядишь иначе. Под кожей полыхало. Зельфира смотрела на Кацайлиди в упор, с трудом понимая, что в его глазах она не выглядит хромой и жалкой. Она — Дева под могильной личиной. Рыжая, высокая и проворная, ослепившая двух маленьких детей, покрытая ожогами и пеплом. Как полымя. Он видел её такой не больше нескольких минут, но запомнил на всю жизнь. И искал. Обязан был. Ведь дерево-лес и наскоро затерзанные сёстры обрекли охотника и ведьму на самую светлую и чистую, но вместе с тем беспощадную связь суженого и невесты. Их вены сплелись, свернувшись в обручальное кольцо. Их мысли, если бы не ненависть, могли струиться рядом, задевая и толкая друг друга, передавая зов или выражая любовь. Но всё было испорчено больше века назад, когда Кацайлиди занёс меч, а Зельфира призвала на помощь тьму. Гниль всплыла кверху, утопив свет. Над телами властвовали духи. Женщина в белом и красном и мужчина в чёрном. Помутневшие, сошедшие с ума. Дерево-лес и наскоро затерзанные сёстры сделали из них палачей, отзывающихся на боль, забросили на спины охотника и ведьмы и покинули этот мир, ничего более не успев. В ту ночь Зельфира ринулась за ними и тоже почти погибла, но меч не прошёл сквозь неё. Отзеркалив касание на горле охотника, он болезненно отскочил. Поэтому Ягаратагал продолжил существовать. Поэтому один шрам теперь делился надвое. Поэтому живая Зельфира сейчас смотрела на живого Кацайлиди. — Пока меня не было, — осознала она, пересчитывая подземные годы, когда у неё не отсутствовали руки и ноги, — никто не мог меня искалечить. Значит, и тебя тоже. — Верно. — Тогда зачем ты раскроил шею? — Сделал вид. — Зачем? — она ясно ощутила под рукавом платья порезы: костёр и облако. — Ты уже давно проверил догадку. Теперь мы можем ранить друг друга. — Прикрой горло. Зельфира вдавила ладонь в шею, туго пережимая ленточку вены. Настолько, что Кацайлиди почувствовал хватку. Их связывало физическое насилие. Кацайлиди не мог ощутить, как густо обливается кровью сердце в чужой грудной клетке, однако был сполна угощён болью. Сложные узы, перетекающие то в дар, то в проклятие. — Теперь нас могут убить, — поправил Кацайлиди, — а дух не станет спасать. Это я и проверял. Зельфира изумлённо выдохнула про себя: «Неужто он действительно был бессмертен?» — Ты жила в таверне? Простой вопрос, от которого захотелось проснуться. Распахнуть глаза, уставиться в потолок, потрескавшийся от топота сверху. Часто задышать, понимая, что это был сон, большой и страшный серый сон, что время ещё есть, время на самостоятельные поиски ответов и тщательное обдумывание поведения в присутствии охотника. Выверенная лёгкость, юркий гнев, пугающая мощь... …однако Зельфира уже начала с проигрыша. Когда позволила забрать нож, когда стала бессмысленно угрожать, когда захотела проснуться. Она униженно обругала себя. Время не отмотать, безупречный план не выдумать. Всё уже случилось. Нужно принять происходящее, как заточение в Кацдамо, помощь Волка и смерть Ульмо. Зельфира еле удержала злобу за зубами. Глубоко вздохнула. Ответила: — Да. В «Зауголье». За Явью. Кацайлиди склонился над сумкой-мешком, скинутой впопыхах. Видимо, дух суженого, учуявшего невесту, тоже обрадованно его сжал и подтолкнул. — Точно, — Кацайлиди не поднял белой головы, вытащил платок и прижал его к кадыку. — Ты ведь можешь сбежать. Он не спрашивал, но в голосе промелькнул явный вопрос: «Попытаешься ли ты скрыться?» Рваные ссадины под повязкой зачесались. Зельфира поскребла кожу у века. В когтях остался слой, напоминающий глиняную стружку. Снова не поворачиваясь, немного безучастно и неизвестно зачем Кацайлиди спросил: — Кто тебя так? Тогда-то Зельфира растерялась. Сделала шаг назад, к боку таверны, и замерла у стены, перестав дышать. Кацайлиди наконец обернулся. Выпрямился, перекидывая сумку через плечо и не убирая платок, вопросительно нахмурился. Стал бледнее обычного. Волосы, сколотые на затылке, тронул ветер, но Зельфира не почувствовала никакого запаха. Ни горечи соломы, которой набивали подушки, ни снадобья из кипячёной крапивы и мяты, ни дорожной пыли. Кацайлиди словно был неживым. — Что с тобой? — Твой глаз, — тихо сказала Зельфира. Целый, невредимый, нетронутый лесом, хотя должен был покрыться бельмом и следами от когтей. Кацайлиди не дрогнул. Зельфира ожидала чего угодно. Она перестала себя обманывать — время, проведённое в заточении, не прошло бесследно. Мир изменился, знаний не прибавилось, а чувства притупились. Эфо часто наблюдал за ней, не боясь быть обнаруженным. Ульмо лишился жизни буквально под самым носом. Волк, падкий на разговоры, запросто утаил свой секрет. И Кацайлиди не отвечал. Всё тот же охотник, но что-то в нём угасло. Давно и навсегда. За эти годы он способен был обернуться змеем в человеческом облике, распознать которого можно было, коснувшись беспозвоночной спины. Колдуном, что уже одной ногой на том свете. Чудовищем со студенем вместо мозга. Или кем-то пострашее Светоча. Снова подул ветер. Зельфира взяла себя в руки и успокоилась, учуяв едва различимый запах чего-то воздушного и свежего. В детстве ей казалось, что так пахнет небо. Как раннее утро, влажные птичьи перья и роса. Неуловимый миг. — Долго будешь так стоять? — уточнил Кацайлиди. И лучше бы он был мёртв. Зельфира поправила шерстяные рукава платья и прямо спросила: — Почему твой глаз цел? Кацайлиди совершенно не изменился в лице, но что-то уверенное, даже довольное пробежало по его губам, незаметно потянув один угол вверх. Видение пропало в ту же секунду, успев врезаться в память. — Я дал отпор. — Духу? — насмешливо гаркнула Зельфира. — Да, — и не солгал. — Видимо, в последний раз. — Ты страшный человек. Он пожал плечами. — Заклинание — не механизм. Можно договориться. Подумать только — и это слова охотника! — Суженый готов вырезать город, чтобы добраться до невесты, — любезно напомнила Зельфира то, что Кацайлиди должен был выяснить за прошедшие годы. — А ты с ним, значит, договорился. — Времени было предостаточно, — так же доброжелательно пояснил он. — А сейчас нам нужно уходить. Срочно. Просто не выводи меня из себя и шагай поблизости. Слова давались нелегко, но деваться было некуда. Узы, срастившие вены двух тел, невозможно снять в одиночку. Это Зельфира знала точно. Уйдёт — лишь оттянет расправу. Сглотнув, она спросила: — Куда торопишься? — Я кое-кого разозлил, — уклончиво ответил Кацайлиди, застёгивая плащ. — Портить меч нет смысла, поэтому нам нужно поспешить. — Куда? — К Берегу Жертв. Но сейчас главное отойти подальше от Елей, — из его рук выпал полностью вымокший платок. — Надо же. Не сработало аж в двух случаях. Порезы на горле, густые капли… Не только дух проходил проверку. — Ты провоцируешь хозяина таверны, — догадалась Зельфира. — И он не выходит. Но больше рисковать я не хочу. Непринуждённо повернувшись спиной, Кацайлиди направился прочь от деревушки Елей, свежевырытой могилы, обугленного дерева-леса и заснеженной хижины. Сам по себе. Привык. Ему не было дело до того, идёт ли Зельфира позади, вооружившись ножом, или стоит на месте, выжидая, когда между ними накопится приличное расстояние. Было в нём что-то колдовское, отталкивающее. Нечто, проступающее в сухих скулах, ровном взгляде и седых бровях. Наверное, это годы. Прошедшие годы, заключённые в молодом лице. Насильно втиснутые, подвинувшие заклинание. Оттого хотелось отвернуться, умыться и забыть. — Ты что, ходил за Явь? Кацайлиди проронил, не оборачиваясь: — Нет. — Как ты смог разозлить хозяина, который тоже не выходит? Он даже не замедлился. И, чтобы впредь не лгать, промолчал. Чувствовалось — на нём много крови. За жизнь пришлось дорого заплатить обеим сторонам. Если время обошлось с Зельфирой жадно, заставив обнищать ведьму, которой пророчили могущество, то бесславному охотнику оно уготовило щедрое подношение, вымазанное в кишках. Он многое перенёс. Обязан был. Проклятие не позволило бы ему стоять на месте, ожидая возвращения невесты. Оно развязало руки, обернув шею петлёй. Зельфира долго смотрела вслед Кацайлиди, думая, какой из сестёр он мог нанести последний удар. Её мгновенно бросило в холод. Так стало легче. Был один путь, и в конце этого пути Кацайлиди должен лежать под землёй — сгнивший и всеми позабытый. Начало давно осталось позади. Приложив руку к сердцу, чтобы проститься с «Заугольем», Зельфира направилась вперёд.

***

В Ягаратагале часто звучала мудрость: «Пока не примешь правила игры, противник не сможет проиграть». Её смысл зависел от множества частей: место, время, ведьма, произнёсшая это, степень интоксикации (по желанию), сезон, погода, интонация, количество слушателей, одежда, амулет на бедре или его отсутствие, настроение. Не счесть, сколько эту фразу повторяли, но ни разу она не была произнесена дважды. Самым безобидным случаем была шалость Дочери и Дамы. Одной зимой им наскучило проказничать вдвоём, поэтому они забрались на самую верхушку дерева-леса и прокричали фразу, вызывая сестёр. Так началась снежная битва. Скрип сапожек, румянец на щеках, морозное дыхание, чай Особы… Чудо, а не день. Вышивальщица, естественно, всё подводила к картам, чаще к «Волчьему гробу». Княжна — к более высокому и мистическому. Графиня так противостояла привидениям, которым не была рада, а Послушница уговаривала себя принять участие в очередном споре. У Зельфиры не было выбора. Все нити вели к охотнику. Однако между ведьмами не реже проскальзывал и иной совет: «Слушай звуки, а не слова». В любой фразе, пусть и самой податливой, много условностей. Место, время, интонация... Звуки же оставались честными. Рык был рыком, плач был плачем. Зельфира шуршала рёбрами и стучала сердцем. Её кожа со скрипом облезала, скатываясь в комья. Подвеска из каштанов и маленьких птичьих черепов глухо дребезжала, мешочек драгоценностей переливался серебром и золотом, а нож тихонько дремал в рукаве платья, не тревожа слух. Всюду простирался лес. Деревушка Елей была единственным живым пристанищем этого места, но она осталась далеко позади. Больше не чувствовался запах угля и дров, которыми топили бани, и детские голоса не забирались в ухо, легко проскальзывая за Явь. Только звуки, свежий ветер, нестоптанная земля. И Кацайлиди. Зельфиру раздражало в нём всё. Абсолютно. Его дыхание, его следы. Меч, поблёскивающий в кольце пояса, сумка-мешок, что волочилась на плече, светлые перчатки без единого пятна. И молчание. За несколько дней Кацайлиди не проронил ни слова. Он не бормотал под нос, когда разводил огонь, не рассуждал вслух, разглядывая путеводные звёзды, и не вздыхал с укором, когда Зельфира касалась крапивы, царапала спину или позволяла птице себя клюнуть. Ему будто было скучно. Но он шёл. Целенаправленно, не оглядываясь. Зельфира тянулась позади, редко видя его фигуру. Брела в отдалении, на ощупь. Ей хватало пут невесты — она могла найти суженого хоть на краю света, хоть за краем. По ночам же ориентиром становился костёр. Зельфира никогда не подходила близко. Отыскивала удобный угол леса и затихала до рассвета. «У тебя не было времени пережить горе, о котором все забыли», — жестоко, но правильно выразился Эфо. Эта фраза не давала покоя. Мешала. Подсказывала: не будь такого разрыва между первой встречей и сегодняшним днём, то не было бы и сомнений. Ведьма и охотник сражались бы на ножах, как на равных. Можно было застыть напротив, ухватиться за шею обожжёнными пальцами и завести последнюю беседу. Можно было махом со всем покончить, ведь сейчас Кацайлиди наверняка припрятал козырь на такой случай. Можно было кричать или умолять, допрашивать или хитро тянуть ответы. Стать живой яростью. Клинком, когтями, смертельным укусом. Сделать всё правильно и достойно уйти вслед за родными ведьмами, закончив историю. Теперь же Зельфире оставалось сохранять голову холодной и дремать в укромном углу, слушая звуки. Подвеска, лежащая на ключицах, трепетала от ветра. Зельфира внимала, пока что не решаясь перебить. Птичьи черепа — рано умершие синицы — на разный лад пели песни. Тихо, почти неуловимо. По душе сразу потянулся берёзовый сок, а шрамы склеивались липкой смолой. Зельфира заснула с мыслями о рощах, залитым солнечным светом. Шабаши — это семьи. Они сильнее, чем ведьмы-одиночки, благодаря праматерям, что даруют своим детям уникальные черты, знания, знаки и способности. Способностью Ягаратагала, шабаша Полноводной Луны, был разговор с костями. Старые и свежие. Огромные и едва заметные. Знакомые и принадлежащие неизвестным. Крошечный осколок любил поведать о своей героической или незавидной судьбе, стоило попросить, а величественные рёбра требовали проницательности, терпеливости и уважения вкупе с силой. Собирать бусы из птичьих черепов научила Княжна. Она тщательно отбирала кости, чтобы не наткнуться на дроздов, которых не могла терпеть. И, как праматерь, умела больше. Одной зимой к дереву-лесу Княжна вернулась практически бездыханная, с замёрзшими волосами, скованными кровью, как рубиновыми заколками, — и на костях оленя. Она потеряла сознание, и маленький олень свалился вместе с ней. Как бы ведьмы ни пытались разбудить скелет, чтобы разузнать о случившемся, им не удалось этого сделать ни по отдельности, ни вместе. Княжна, проснувшись, без лишних слов схоронила кости. С тех пор призрачный оленёнок блуждал по Лесу Трупов с другими погибшими оленятами, а у праматери появился секрет. — Под тенью облаков средь братьев и сестёр, — тихо загудела Зельфира, подхватывая птичью песню, — бежит дитя волков… Время тянулось. Неумолимо, бесповоротно, но настолько медленно, что даже солнце и луна выглядели утомлёнными и едва-едва катились по горизонту. Время ложилось на плечи платиновой накидкой. Оно надламывало отросшие ногти, спутывало пряди, замедляло дыхание. Показывалось всем своим видом, оставаясь неуловимым. Зельфира не хотела мириться с тем, что противостоять времени было невозможно. Будь у него хвост — схватила бы незамедлительно. «Прекрати бездействовать, — давно приказала бы Особа, покачивая чашу с малиновым вином. — Помни, что именно ты властна над костями. Начинай. Говори». Верно. Ещё одна мудрость Ягаратагала. Кости никогда не подавали голос по собственному желанию. Может, и хотели, но не могли, пока ведьма к ним не обращалась. На заре, после четырёх дней и ночей, Зельфира решила, что стоит заговорить первой. Кацайлиди — скелет, пускай и ходячий. Она сняла с глаза повязку, тщательно промыла веко и ресницы. Съела горсть ягод. Подумала, о чём скажет. Поперёк горла тут же встал больной ком. Но мысли роились, а вопросы потрошили голову. Духи не отпустят, потому что не смогут. Почему выжила Дева, а не любая другая сестра? Ульмо больше нет. Где находится Берег Жертв? Ничего хорошего не случится, да и ждать теперь нечего. Что Кацайлиди делал все эти годы? Снова. Снова и снова. Снова и снова. Зельфира опустилась на колени. Глубоко вдохнула, приложила ладони к земле. К хвойным иглам, кедровым семенам и мху. Поняла, что сейчас стихия не вернёт ей равновесие, безмолвно взвыла и сделала то, что должно было спасти. Очистить разум. Сместить фокус. Она застучала по виску. Крепко, монотонно, словно камнем. Таким часто промышляли в её шабаше. Не можешь справиться с головой — приложи кулак. Поймёшь, какая глупая. Опозоришься, даже если будешь наедине с собой, ведь сёстры догадаются. Учуят. Не обсмеют — обнимут. От этого станет ещё хуже. Тогда-то и придёт решение. Путь. Выход. Зельфира могла почувствовать, как невидимые силуэты обступили её. Как погладили по цыплячьей шее, хохотнули в ухо, потрепали по ободранным щекам. О, она могла бы. С лёгкостью. С любовью. Но не успела. Кацайлиди совершенно внезапно сказал: — Такими темпами ты нас убьёшь. Рассердил. Подумав, добавил: — Раньше времени. Отвлёк. Напугал. Он стоял над Зельфирой, скрестив руки. Кажется, давно. По его виску текла кровь, но Кацайлиди не обращал на неё внимания. Или делал вид. Держался достойно — было в нём что-то благородное, оттого противное. Зельфира потерянно взглянула на порыжевший кулак. Разжала пальцы, небрежно стряхнула капли в траву. Заметила: — Тихо ходишь. — Стараюсь. — Уходи прочь. — Нет. В голове звеняще пульсировало. Беспощадный, режущий звук. Легче не стало, однако мысли посыпались, как бисер по полу. Ни за что конкретное не удавалось зацепиться. Мелькнула улыбка Кудесницы и тут же скрылась, не успев превратиться в крик. Волк примерил браслет из бирюзовых бусин и надолго притих. В культе зажгли все свечи и устроили скромный пир в честь мерзости Звериной Путницы — было весело и сытно, и потом одна девушка покончила с собой, а её тело обглодали крысы, но Зельфира давно не была Май-месяцем, да и Деву начинала забывать. Последнее нельзя было допустить. Поэтому, не отрывая помутневшего взгляда от земли, она очень тихо спросила: — За что? Кацайлиди сразу понял, о чём речь. Расслабил руки, неторопливо привалился к дереву. Посмотрел на небо, далёкое и пасмурное. И сам нахмурился. — Думал, ты раньше спросишь. Лишь бы пошёл дождь. Зельфире ничего не нужно, кроме него. Обычный ливень, перебивающий пульсацию в голове и бьющий по коже. Миледи умела договариваться с погодой, а потом ей отсекли голову. После колкой тишины Кацайлиди наконец ответил: — Светочи Царства Волков были охотниками царевны, и она отдала подобный приказ. Зельфира не спешила осмылить сказанное. Она отряхнула колени, задержала взгляд на напряжённых пальцах и лишь тогда уловила отголоски в растеразнной памяти. Те, что постоянно гнала от себя. Про охоту. Про добычу. Княжна не раз упоминала Светочей. Вскользь, морщась. Они были ручными убийцами, одаренными могущественными мечами и Украшениями Мира. Хладнокровные, со своими принципами. Их жертвами становились чудовищные звери и звероподобные чудища. Волколаки. Трёхглавые змеи. Полуптицы-полулюди. Русалки. Ведьмы. В то шаткое время, когда земля и небо только-только раскололись, охотники на нечисть обязаны были появиться. Зельфира вдруг вспомнила неуверенность Кацайлиди: когда они столкнулись у горящего дерева-леса, он не сразу занёс клинок. Сомневался, ведьма перед ним или нет. Если у Ситвафе были жабры и рыбьи глаза, а Ли-Ри-Ли напоминали лучи, падающие на озёрную гладь, то ведьмы Ягаратагала походили на людей. Но Кацайлиди вынес вердикт — и мгновенно стал палачом. Не имело значения, отнял он жизнь или не успел её забрать. Он не просто меч. И, как любой убийца, заслуживал мести. — А сейчас ты чей? — Царевна в тот день умерла. Зельфира без радости ухмыльнулась: — Ничейный, значит. — Значит, ничейный. Кацайлиди хотел было что-то добавить, но медленно замер и так и не шелохнулся. Зельфира оторвала ладони от земли и с удивлением почувствовала, как они горят. Снова прижала к траве, ощерилась. Земля шевелилась, теплея, точно на огне. Стали различимы шаги. Некто огромный и жарый находился рядом. Он двигался мягко, в Яви и за Явью, стирая хвостом жгучие следы. Изумительная грация и безобразно острые когти, вспарывающие почву. Зельфира опомнилась, выпалив: — Кто-то рыщет рядом. — Следи, где появится туман, — бросил Кацайлиди, не отрываясь от горизонта. — Как увидишь, беги к нему. Зельфира очень сомневалась, что сможет. Могила, ночи в заснеженной хижине и ярость Леса Трупов отразились на теле. Кости были обмотаны хлипким, ещё не прижившим мясом, вены чернели, отторгая кровь, а органы могли отказать в любой момент долгого бега. — Останусь, — решила она. Кацайлиди не глядя кивнул. — Но туман всё равно ищи. Пойдём к нему аккуратно. — Ты знаешь, кто это ходит рядом? — Догадываюсь, — уклончиво ответил он. — Разозлил кого-то помимо Эфо? — К несчастью. Зельфира поднялась. Сама того не ожидая, поморщилась от вспышки в хромой ноге. Кацайлиди быстро прошёлся по ней взглядом, ухватив лишь нить боли, и вытащил меч. Направил остриё в сторону. Указал путь. Заря подожгла небо алым. Если оттуда польётся кровь, ни ведьма, ни охотник не удивятся. Зельфира уточнила: — Полагаю, туман будет не совсем естественный. — Если вообще будет, — сказал Кацайлиди, двигаясь вперёд и вновь подставляя спину. — Не могу ручаться. Зельфира внутренне расхохоталась. Ручаться за силы себе дороже. Подчинить волю природы? Немыслимо. Как сказать огню: «Помилуй!» Но внять ей вполне возможно — и Зельфира вняла. У существа было четыре лапы. Ходило оно больше за Явью, капало слюной и вытаскивало в Явь только голову, заглядывая диким плутовским зрачком. Стеклозубое, изворотливое, светящееся. Громкое, несмотря на всю грацию. — Лиса, — поняла Зельфира. Кацайлиди замер. Затем обернулся настолько резко, что пламенный отблеск меча нырнул под глазницы, ослепив. — Как ты узнала? Зельфира аж растерялась. — Я ведьма, — она показала землистые ладони. — Как это связано? — Тебе я ничего не расскажу. Недовольно — недовольно! — поджав губы, Кацайлиди отвернулся и двинулся дальше. Зельфира скривилась, шагая позади. Не хотелось признаваться, но такая реакция немного её задела. О ней не ходили легенды, она не парила над землёй, и её имени Кацайлиди, вероятно, не знал, но удивляться подобному умению — оскорбительно. К тому же, почва вокруг была благодарной и звонкой, в отличие от мертвечины Леса Трупов. Грех ею не проникнуться. Значит, было что-то иное. Не само умение. То, на что оно направлено. Склонив голову набок, Зельфира спросила: — Не желаешь поделиться тайной? — Нет никакой тайны. — Тогда подождём гостью. — Нет, — холодно отрезал он. «Угадала. Дело в лисе». Кацайлиди стремительно терял терпение. Словно насыщаясь этим, Зельфира хотела во всеуслышание засмеяться, чтобы привлечь жарую гостью. Однако вздохнула и мирно угасла. Но понеслась следом чуть ли не вприпрыжку, спотыкаясь о каждый камень. Суставы и мышцы ныли, а сердце прыгало в груди. — Странные у тебя поводы для радости, — на ходу обронил Кацайлиди. И вздрогнул. Зельфира не поспела за случившемся — за неё справилась невеста. Тонкая заросшая линия, ползущая над бровью, вновь раскрылась. Будто по ней провели коготком. Игриво, на пробу. Зельфира мигом вспомнила, как Эфо замолкает и касается лба, замечая: «Здесь». Махнула, согнала с брови искру. Та упала в траву и зашипела, как если бы горячий уголь полили водой. По горлу разлилось странное ощущение. Его хотелось выкашлять, точно дым. Зельфира никогда не чувствовала ничего подобного, но держалась стойко, не издавая ни звука. И всё же внутри что-то отзывалось. Нечто родственное. «Лиса», — повторила про себя Зельфира настолько тихо, что сама не сразу услышала. Ворона, Рыба и Волк. Кацайлиди не видел её лицо, но почувствовал, как оно застыло. Потому устало произнёс: — Обсудим, но не сейчас. — Хорошо, — хрипло ответила Зельфира. А сама вспомнила, насколько жгучим и страшным бывает подвластное пламя. Ли-Ри-Ли, шабаш Подсолнечных и Подлунных детей, самых удивительных и сказочных созданий, влачил на себе огонь. Сам по себе шабаш ни с кем не враждовал. Милостивая Ли-Ли, носившая меж грудей кинжал, жила добром, покоем и колыбельными. Но когда пришло время защищать долину, она и её дети за одно утро уничтожили всех врагов: сумасшедших людей, звероподобных чудищ и некоторых ведьм, предавших свои шабаши. Весть об односторонней битве мгновенно разнеслась по всем мистическим уголкам Царства Волков. Этим отличался огонь. Бил так, что никто не успевал моргнуть. Вокруг летали снопы искр. Они не гасли по одиночке, напоминая луговых светлячков, и зверски жалили. Но было терпимо. Зельфира могла лишь отгонять их — жар не был её стихией. Поэтому она боялась представить, насколько больно будет, если пламя, от которого сыпались искры, подберётся ближе. Наверное, сродни расчленению. Огонь был могущественным и всепожирающим. Мог согреть, а мог не оставить и кости. Оттого становилось любопытным то, что гостья-охотница всё ещё не напала. Кацайлиди думал ровно о том же. Он не выдержал, тяжело задышав: — Где туман? — Мне в лесу чуть глаз не вырвали, поэтому прошу простить, — огрызнулась Зельфира, — нехорошо вижу. — Я тебя, естественно, не виню, — не менее колкой интонацией отозвался Кацайлиди. — Не отставай ни на шаг. Зельфира ядовито пообещала: — Ты почувствуешь, если что-то случится. И завизжала. Её тело многое перенесло. От самоубийства вплоть до разложения. Ожоги, переломы, ссадины. Но такие муки она испытывала впервые. Искра, сверкнув, мягко скользнула в ухо. Сначала боль прорезалась в мозгу. Проткнула левую сторону, спешно пронеслась по зубам, обострилась в шее и стукнулась в плечо. Всё произошло за считанные мгновения, но половина тела перестала существовать. Чудом не упав, Зельфира потерялась в пространстве. Свет почернел. И в этой темноте был отчётливо виден неподвижный взгляд Кацайлиди. Один зрачок оказался уже, другой шире. Невидимый, давящий враг. Драться было не с чем — оставалось защищаться. Нагнувшись, Зельфира вогнала пальцы в горячую землю. Чуть не потеряла сознание от жара, упала на колени. Зацарапала спасательный знак. Тот же, что у берега, когда её вытащил Волк. Будто в прошлой жизни. Овал, полоса, две полосы, почти прилипшие друг к другу. Сложный символ, вопящий о помощи. Зельфира задыхалась. Дымилась, кашляла. Понимала, что не успевает. Обугленные когти трещали. Точка на краю овала, полумесяц, опоясанный волной. Бесполезно. Боль поражала тело, отсекая куски. В горле клокотал вой. Из последних сил Зельфира точила когти, но не выдержала и скорчилась, начиная трястись. Ладонь кольнуло лезвие. Слабо, ненароком. Меч опустился рядом. Пронзил землю, коснулся съехавшего знака, провёл его дальше. Так, как нужно. Начертил конечный символ. И звёзды в глазах встали на место. Тишина. Из окровавленного уха выскользнул весь жар. Зельфира недоумённо подняла голову. Уставилась на Кацайлиди, прочно вцепившегося в эфес меча. Тот едва дышал. Серое лицо, седые волосы. А руки тёплые. Даже сквозь перчатки. Это Зельфира осознала, когда Кацайлиди схватил её за плечи и поднял. Он говорил что-то строгое, важное, но Зельфира просто смотрела на него и думала: «Как ты сумел завершить знак?» — …идём же. Она отшатнулась, и он тут же убрал руки. — Нас отыскала искра, а не огонь, — сказал Кацайлиди. — Дела, — прокомментировала Зельфира. Хотелось смеяться. Славная ведьма, заигрывающая с тьмой, и славный охотник, повидавший не мало, чуть не умерли, не успев увидеть врага. Искр становилось всё больше. Они прожигали листья, струились по траве, создавая из неё золотистый ковёр, водили хороводы и новорили залезть под ноги. Однажды Княжна принесла с ярмарки банку маленьких жёлтых стёклышек. Дама её схватила и незамедлительно выронила. Да так испугалась, что банка, полетевшая с самой верхушки дерева-леса, лопнула прямо в воздухе. С криками ужаса Дама раздула стёкла, и в свете полуденного солнца они превратились в скопище пламенных насекомых. Порезали Деву, что лениво посапывала у корней, — точно так же, как искры сейчас клевали кожу. — Туман, — хрипнула Зельфира. Могла поклясться — Кацайлиди облегчённо выдохнул. Белое облако клубилось над кронами. Странное, подрагивающее, словно полупрозрачная кошка. Кацайлиди шагнул первым. Зельфира напоследок обернулась, выискивая оскал лисицы, и нырнула за ним. Её словно отрезало от мира. Высокий, хвойный, неподвижный лес, стоящий в полумраке и укрытый мглой. Он до того отличался от чащ и опушек, встречавшихся на пути, что казался ненастоящим. Здесь не буйствовали звери и не шуршал ветер. Было глухо, как под водой. И свет такой же. Синеватый, рассеянный. Зельфира коснулась листьев папоротника, почувствовала в них жизнь и аккуратно отпустила. Сделала шаг, заметив, что туман окольцевал бёдра и талию. Второй, третий. Мох бесшумно продавливался под ногами, забирая себе все звуки. У Кацайлиди была такая походка. Незаметная. Поэтому Зельфира неотрывно глядела ему в спину, пока её нос шелушился от запаха смолы и прохлады — свежести. Ничего чище придумать было нельзя. Кожа, полная сукровицы, перестала зудеть, зрение приятно ослабло, а сердце почти перестало биться. — Это сон? — спросила Зельфира. Почудилось, что из горла полезла вата. — Мы при смерти? Кацайлиди оглянулся через плечо и без всякого выражения сказал: — Не хочу оставлять жизнь лесу. Совершенно ясно было одно: они шли по тому, чего не существовало в Яви. Но и ничего потустороннего Зельфира не чувствовала. Было спокойно. Разрасталось лишь одно желание — стать чем-то другим. Черепом-приютом для зелёных гусениц. Красным ручьём для кровожадных волчат. Травой, в которой будут поблёскивать бабочки, и деревом, на котором совьёт своё гнездо сойка. С заботой мамы её укроет можжевельник, и долгий день наконец подойдёт к концу. — А ты, погляжу, хочешь. Зельфира мигом заострила взгляд. Кацайлиди неторпливо отвернулся, поясняя: — Умереть в лесу. Слишком легко он говорил про её — а значит общую — смерть. Зельфира принялась соскребать с виска и брови застывшую кровь, не чувствуя, что двигается. Видела, как заносит ногу. Оборачивалась — продавленный мох потихоньку надувался. Местность менялась, но движение оставалось где-то за гранью понимания. Зельфира не стремилась поравняться с Кацайлиди, однако оказалась прямо у его плеча. Он не среагировал. Странно, но в рассеянном свете и чудно́й сонливости его лицо выделялось особенно чётко, кинжально. Острое, бескровное. Вырезанное из белого нефрита. Из увечий были только синяки на виске и засечка над бровью. — Что это за туман? — Тебе я ничего не расскажу. Бросил небрежно, не обдумывая, и Зельфира притихла. Затем шли без передышек. Долго, друг за другом. Молча. До темноты. Туман рассеялся, горячий след давно перестал чувствоваться, но отзвук по-настоящему животной боли подгонял, толкая в спины. Кацайлиди остановился, только когда Кацдамо, Ели, безымянные опушки и непроходимые чащи остались далеко позади. Он выбрал место для ночлега. Сбросил сумку, огляделся. Походил вокруг да около, размышляя, с чего начать, обогнул сваленное дерево. И просто сел. Заломил руки за голову, мысленно ринулся прочь от мира и взглянул наверх. Чёрное небо в кучерявых облаках. Среди них мелькала, точно монетка, жёлтая луна. В траве громко стрекотали насекомые, и птицы подхватывали мелодичный хор. Ветер трепал спящие улья и паучьи коконы. В звуках начинали проклёвываться слова. Как настоящие стихи, а не буквы, неуютно стоящие в ряд. Зельфира неторопливо выскользнула из темноты. Не подходя близко, встала у дерева. На этот раз действительно заговорила первой: — Вопрос. — Задавай, — безучастно кивнул Кацайлиди. — Твоя лиса — это Лиса? — Ты почувствовала её облик. Зельфира невольно сжала кулаки. Безмятежный, немного скучающий вид вызывал уже ставшее привычным раздражение. Это неожиданно придало сил. Вернуло почву под ноги. Самую малость. — Ещё раз спрашиваю. Лиса — это Лиса? Кацайлиди неторопливо повернулся. — Не могла бы ты чуть-чуть уточнить? Намеренно или нет, но бесить у него получалось до сумасшедшего прекрасно. Зельфира поборола себя и уточнила сквозь стиснутые зубы: — Это некто, кому просто подвластен огонь, или существо, от которого этот огонь можно получить? — Ты ведь в самом начале догадалась. — Я распознала только форму и силу. Облик, да. По непроницаемому лицу пробежала тень. Он удивился. — Лапы и хвост, значит? — И силу, — повторила Зельфира. — Понятно. Отвечая на твой вопрос — второе. — И почему она за тобой ходит? Кацайлиди вновь посмотрел на небо. Немного помолчал, прежде чем спросить: — Как тебя зовут? — Зельфира. Он слегка нахмурился, но расспрашивать не стал. На миг стало любопытно, какой информацией о Деве из Ягаратагала он владеет. — Итак, Зельфира. Я прожил более ста лет. За мной кто только не ходит. Конкретно это существо живёт в Кацдамо. Лиса необязательно должна походить на лису, но, как ты выразилась, моя как раз на неё похожа. Только гораздо крупнее. Знаю, забавно вышло. И она разозлилась, когда учуяла, что я поблизости. — Выбралась исключительно из-за тебя? — За мной, — сухо поправил он. Когда в Ягаратагале появились Дама и Дочерь, то быт слегка приукрасился и любая полученная информация становилась ингредиентом. Важным, ценным. Его бросали в котёл, накрывали крышкой и переваривали. Условно, но очень образно. На сегодня Зельфира получила всё, что хотела. Дальше беседовать было неразумно и противно. Оставалось забросить всё в котёл и накрыть крышкой. Она натянула капюшон плаща на спутанные волосы, принялась отходить, надеясь вовремя исчезнуть, но не миновала участи мишени. — Я тоже хочу задать вопрос. «Обойдёшься», — первая мысль. Хорошая, верная мысль. Но: — Задавай. — Что это за знак, который смог погасить искру? Зельфира вскинула подбородок и серьёзно спросила: — Как ты о нём узнал? — Предполагаю, увидел где-то. — Конечно, — мрачно протянула она. — Только это я его придумала. Много лет назад. И его нет нигде, кроме моей памяти. А сегодня он вспыхнул на земле третий раз в жизни. Кацайлиди не перебивал. Именно об этом говорить Зельфира не желала. Всё, что касалось ведьминых тайн, должно уйти в могилу. Рецепты, заклинания, трюки. Однако Кацайлиди, сам того не ведая, сделал невозможное — одну тайну получил. Не было смысла хвататься за прошлое и за секреты в присутствии этого человека. Придёт время, и он сможет распробовать каждую мелочь чёрной души и сердца. — Вот как. Зельфира закатила глаза. — Не мог бы ты чуть-чуть удивиться? — Я больше беспокоюсь о том, что знак сработал. Что он делает? — Защищает. Кацайлиди тяжело выдохнул. Зельфира едва не засмеялась — припоминала его скучающий вид, когда он не отвечал на простой вопрос о Лисе. — Я не объясню на словах, что знак делает, охотник. Но он работает только на земле и использовать его могу лишь я. Она не стала исправляться или добавлять очевидное. Наконец развернулась и направилась туда, откуда летели полусонные стрекозы, ищущие высокие стебли травы. — Если что, — донеслось бесстрастное, — ты можешь спать у костра. Но Зельфира не оглянулась. Лишь бросила: — Я пойду к реке. Ночь отсекла её тень. Луна плыла по небу, пытаясь догнать облака. Полностью раздевшись, Зельфира задержала дыхание и с трудом опустилась под ледяную воду. Её окружили крошечные рыбки. Зельфира сжалась в комок. Напряглась, добралась до илистого дна и оттолкнулась, выныривая. Издалека она казалась веткой, на которую налипла тина. Пошёл дождь. Зельфира лежала посередине реки. Глазами вцепившись в звёзды, она чувствовала, как вода её стачивает, и совсем не торопилась на берег. Незачем. Земля больше не подскажет, где её сёстры, а зовом Кацайлиди будет боль в теле. Грустная судьба, но — не конец. Терпеливо провожая луну на покой, она не заметила, как к костру, где Кацайлиди нагревал заварочный железный чайник и чистил меч, приблизился кто-то чужой.