Пигмалион

      Профессор говорит: «позволь рукам делать свою работу, позволь вдохновению захватить твоë тело». Профессор говорит: «ты слишком много думаешь». Усопп с этим даже согласен — он всë время думает: думает о плохом, о хорошем, о себе, о жизни, о материале, который должен стать статуей. Он контролирует каждое своë движение в страхе напортачить — и портачит, потому что руки дрожат, руки сопротивляются, руки не хотят делать то, что просит Усопп.       Профессор говорит: «у тебя есть дар свыше, позволь таланту взять над тобой верх». С этим Усопп тоже не спорит — как бы не боялся, делает, делает лучше, чем мог бы себе представить. Рисует с детства, лепит, творит и глина в руках превращается в шелк, а камень в пластилин. А здесь вдруг застрял — и скульптура в полный рост никак не выходит. Нутро дрожит, противится, а чего оно хочет, Усопп понять не может.       Усопп просыпается в горячем поту, словно в комнате забыли выключить камин, закрыли окно и сверху кинули зимнее одеяло. Усопп просыпается и бежит в мастерскую — нетронутая слоновая кость манит из темноты, и Усопп берëт в руки инструменты. И, возможно, он пожалеет испорченного материала и получит выговор от профессора, но сейчас это не играет абсолютно никакой роли.       Светлые волосы, растрепанные морским ветром, выжженные палящим солнцем. Скулы, впитавшие в себя всю соль океана, сухие губы с зажатой в них сигаретой. Влажная рубашка, прилипающая к телу, струящаяся по брюкам вода. Усопп высвобождает незнакомца из кости миллиметр за миллиметром. Я видел ангела в мраморе. И резал камень, пока не освободил его.       Блондин ходит кошачьей походкой по качающейся палубе корабля с чëрным флагом с подносом в руках. Усопп видит львиную морду, жëлтую шляпу на черепе, мандариновые деревья и длинные пальцы блондина, обхватывающие хрустальную ножку бокала. И снова просыпается. Кость ещë не похожа даже на очертания человека, но руки двигаются словно сами по себе.       Ноги длинные, худые, нечеловечески сильные. Усопп думает, что этот парень мог бы сломать ему шею без малейшего усилия, раз дерево и камень ему не помеха. Усопп думает, что виной таким снам фантастические фильмы, которые тот часто смотрит. На самом деле, Усопп ничего не думает, он чувствует нестерпимую боль в грудной клетке и снова берëтся за инструменты. Длинные пальцы, изящные ногти, шрамы от огня и ножей.       На корабле есть ещë кто-то. Усоппа обнимают со всех сторон и ему кажется, что у кого-то из толпы руки в несколько метров длиной. У блондина глаза синие, как море, окружающее их со всех сторон, и смешно завëрнутые брови. Усоппу не смешно. Блондин обхватывает губами фильтр сигареты, чиркает зажигалкой и выдыхает дым. Усоппу хочется сказать, что так много курить вредно, но слова застревают в горле. Санджи красив настолько, что Усоппу хочется плакать.       Он плачет, когда просыпается. Во сне было тепло, даже жарко, во сне чьи-то длинные руки щекотали ему бока, а рыжие волосы щекотали нос. Во сне нос у него был длинный, как у Буратино, рогатка, крутые очки и друзья. Усопп сжимается в комок на холодном полу и плачет, пока не вспоминает про скульптуру. Закрученные брови, длинные светлые ресницы, аккуратная щетина и маленькая ранка на нижней губе.       Профессор ничего не говорит, одобрительно кивает головой, хотя на человека это всë ещë слабо похоже. У Профессора талант видеть в камнях ангелов и в этом куске слоновой кости он уже увидел ещë одного. Усопп перетаскивает в мастерскую свою хлипкую кровать. У его ангела характер не сахар и крыльев нет — Усопп проверил. Его ангел скверно ругается, по-пиратски грязно, курит сигареты марки «Смерть» и готовит, как бог, не меньше. Имя у него обычное — Санджи. Санджи Винсмок.       Ещë у него проблемы с семьëй, самооценкой, дамами, зелëноволосым мечником и безграничным аппетитом их капитана. Усопп изучает карты, которые ему благодушно выдаëт Нами — ничего ему из этого не знакомо. Неизвестные материки, неизвестные океаны. У них в команде есть скелет, говорящий енот северный олень, киборг. И ангел. Усопп узнаëт, что его самого прозвали богом. Не его, конечно, Усопп в драках почти не побеждал, обычно сбегал. Здешний Усопп в разы смелее.       Тело худое, твëрдое, с каменными мышцами. Скрыто оно обычно под рубашками и костюмами — их у Санджи целый шкаф. Усопп ударяет по материалу и всë вокруг покрыто светлой пылью. Усопп снова забывает поесть, потому что реальная еда кажется теперь ему пресной — и тот, кто хоть раз отведал еды Санджи, подтвердил бы. Просыпается Усопп с ощущением набитого желудка и мокрых от слëз глаз. Сон. Всего лишь сон. Слишком яркий, похожий на аниме, не более. Усопп в нëм слишком счастлив. В мастерской серые стены, окна под потолком и вечный холод.       Санджи дышит ему в губы, рванно, глубоко, и дрожит, всем телом вжимаясь в Усоппа. Санджи выстанывает его имя, вылизывает каждый сантиметр его кожи, шумно втягивает воздух, смыкает зубы на мочке левого уха. У Усоппа плавится мозг, вытекает через нос и рот, а красивыйкрасивыйкрасивый Санджи целует до боли нежно, оглаживает длинными пальцами чужие скулы, смотрит своими штормовыми глазами прямо в душу. И кожа у него горячая, словно раскалëнное солнце, и Усопп знает, что сам он Икар и крылья его плавятся. Усопп знает, что он Бастилия, а ей было суждено пасть. И Усопп падает в чужие объятия, молясь всем богам, не желая просыпаться. И красивыйкрасивыйкрасивый, нежный, заботливый, страстный Санджи шепчет его имя, смакует каждую букву и простое имя из двух слогов перекатывается на чужом языке, сверкая. Скульптор тихо бормочет имя своего ангела, будто пытаясь распробовать дорогое вино, пропевает каждый слог. И такое же простое имя расцветает, звучит музыкой, хором ангелов, песней сирены — услышишь и лишишься разума. — Санджисанджисанджисанджисанджи, — лихорадочно шепчет-поëт Усопп, прижимаясь грудью к груди, тычется губами в чужой кадык и получает в ответ такую же нервную, судорожную песню. — Усоппусоппусоппусопп. Ах, Усопп, — не стесняясь, тянет Санджи во весь голос и Усоппу хотелось бы прокричать его имя на весь свет, но слова в горле застревают, словно нож в засохшем хлебе, поэтому он лишь ближе прижимает блондина к себе.       Просыпается он со сбившимся дыханием, прилипшими к мокрому лбу волосами — будто не спал, а бежал спартанский марафон. Просыпается он с подростковой поллюцией и стыдится еë, но ещë мертвый камень не осуждает. Усопп знает, что и не осудит. Потом понимает, что лишь потому, что это скульптура. И от этого больно, так больно — брюнету кажется, что в грудь ему вогнали кухонный нож и провернули десять раз.       Усопп не останавливается, и слоновая кость становится шëлком, кожей, волосами, тканью, любовью и страстью. Усопп прижимается грудью к холодной скульптуре, роняет слëзы на почти живую грудь, касается губами ледяных губ статуи, не получая ответа. Усопп любовно лепит длинные ноги, обтянутые мокрой тканью брюк, переплетает пальцы с холодными пальцами и вздрагивает. Он поднимает обе руки, чтобы почувствовать работу, и задается вопросом, может ли это быть слоновая кость, потому что она кажется ему более настоящей плотью — его разум отказывается воспринимать это как слоновую кость, он целует ее и чувствует, что его поцелуи возвращаются.