Сто из ста

・・・

      Я помню всё.       Помню, как мы с Чонгуком бегали босыми по нашему двору, когда нам было по шесть-семь; гоняли воробьёв; пытались забраться на раскидистое дерево, которое посадил когда-то мой прадедушка; падали в горькую траву, что кололась даже через одежду. Пили сливовый лимонад, приготовленный моей бабушкой, а потом забирались на крышу нашего сарая и играли там в карты долгими вечерами, покуда нас не звали обратно домой.       В конце лета, когда приходило время возвращаться в город, нас тоже забирали вместе. Моя мама приезжала за нами с Чонгуком на большой машине и везла по длинным, серым, пыльным дорогам, вдоль которых росли кипарисы и иногда дубы. Она кормила нас чуть подсохшими бутербродами, прихваченными из деревни, и поила жасминовым чаем из термоса. Мы с моим другом по дороге болтали о всяком, играли в слова и строили планы на наступающую осень.       Всю жизнь, сколько я себя помню, он был рядом. Он и сейчас здесь, пусть нам давно за двадцать, пусть мы далеко не дети… Но я до сих пор вижу в нём того лучезарного мальчишку, что жил этажом выше. Мы с Чонгуком ровесники, и когда нам было по десять, он спускал мне смешные записки на верёвочках, а я жадно ловил эти скомканные бумажки, из-за чего однажды чуть не вывалился из окна. Чон тут же прибежал и успокаивал меня, перепугавшегося. Он очень осознанный и добрый, ещё заботливый, а вот я взбалмошный и, как говорил мой отец, непутёвый.       Родителей и бабушки нет несколько лет. Их жизни унёс пожар на той самой даче, где росла горькая трава, что превратилась в прах и покрылась моими не менее горькими слезами в день, когда я приехал в это место; где я оплакивал их, стоя на коленях; где проклинал весь мир… Весь, кроме Чонгука. Он тоже был со мной в тот самый день, он молча обнимал меня и гладил по спине, утирал слёзы с моих распухших от соли глаз и щёк… Нам было по восемнадцать, и мы были не готовы.       Пришлось налаживать жизнь буквально с нуля. Это было сложно, потому что я не был полноценно самостоятельным к своим восемнадцати и даже толком не умел готовить… Опять же помогал Чонгук. Никогда не забуду день, когда он притащил поварскую книгу с самыми простыми рецептами и мы вместе что-то мудрили на кухне. Первый суп был ужасно пересолен. Денег толком не было, потому мы с ним хлебали этот чёртов суп из соли, риса и говядины ещё дня три. Потом в ход пошли какие-то самые банальные салаты и вторые блюда; я безбожно всё палил, мы грызли засохшие куски-угольки мяса тёмными вечерами, а утром мне нужно было бежать на работу.       Я не пошёл учиться. За обучение необходимо было платить, но каждый день хотелось кушать, потому я был вынужден найти работу по объявлению в местной газете. По утрам разносил почту, днём помогал в одной забегаловке, подрабатывая посудомойщиком, а вечерами выгуливал собак в частном секторе, что в паре кварталах от моего района. Там я познакомился с Пак Чимином. Он был моим ровесником, сыном богатых родителей, и в первую нашу встречу гадко ухмыльнулся, передав мне поводок, на котором был Дар — их австралийский келпи шоколадного окраса.       Чимин никогда не воспринимал меня всерьёз. Он из той самой золотой молодёжи, что думает, будто весь мир у их ног, будто обслуживающий персонал им что-то должен, будто они цари и боги, а мы — простой люд — вовсе никто. Пак всегда меня раздражал. Каждую встречу я хмурился, сжимал руки в кулаки, но исправно забирал поводок и отправлялся на прогулку с Даром. Пёс у него, кстати, тоже всегда был невоспитанным и вредным… Весь в хозяина.       Я каждый день выгуливал пять собак, четыре из которых были душками, что не доставляли проблем, и я шерстил с ними окрестности ровно час, а потом возвращал владельцам. К вечеру страшно уставал, зато получал неплохие деньги, но почти всё спускал на продукты и коммунальные платежи. Взрослая жизнь не такая радужная, как мне казалось когда-то. Вернуться бы хоть на денёк в те беззаботные времена, где был сливовый лимонад и чуть подсушенные бутерброды, а ещё кипарисы за окном… Но теперь у меня лишь хронический недосып, постоянный стресс, усталость и расшатанная психика.       Меня сдерживает лишь Чонгук. Он разговаривает со мной, когда мне плохо, он — моё личное успокоительное, что каждый вечер сидит на кухне и говорит, что всё это временно… А сколько будет длиться это временно-то? Месяцы? Годы? Нам уже за двадцать, а в моей жизни практически ничего не меняется. Да, знаю, что каждый — сам мастер своего счастья, но меня так безбожно выматывает эта работа, что на строительство чего-то светлого попросту не хватает сил.       И опять же Чонгук… Он — островок лунного света в моей мрачной и раздражающей жизни. Знаете, сколько раз он спасал меня? Лучше не знать.       Да, со мной случались моменты отчаяния, когда я выл ночами от усталости и просил Чонгука похоронить меня рядом с родителями, а ещё посадить рядом с местом моего захоронения ель: раскидистую, пышную, голубую ель, на которую будут прилетать вороны и иногда будить меня своим карканьем…  — Страшно, мне очень страшно, Тэхён, — шептал Чонгук и держал меня за руки, пока я дрожал и красочно расписывал свои похороны. — Пожалуйста, не говори такие вещи, не надо…       И я затихал. Уронив голову на его плечо, хлюпал тихонько носом, но постепенно успокаивался, чувствуя, как он целует меня в макушку, легко касаясь губами, и согревался в его самых уютных объятиях.       Полноценную работу мне найти так и не удалось. Я до сих пор перебиваюсь подработками, потому что на собеседованиях в более или менее серьёзных компаниях на меня смотрят как на умалишённого. Может, я выгляжу нервно? Дёргаю ногой, шмыгаю носом, хмурюсь. Там, наверное, трудятся настоящие специалисты, потому и не берут на работу психа.       Нет ничего удивительного. Меня с детства таскали по психологам и прочим специалистам узкого профиля, а потом, когда родителей и бабушки не стало, начались систематические ухудшения состояния. Какая уж тут серьёзная работа? Вот и приходится бегать по почтовым ящикам-посуде-выгулам собак.       Чонгук, кстати, учится. В этом году выпускается, и я за него очень рад! Всё-таки он — самое замечательное, что есть в моей жизни. Чего не скажешь, например, о Чимине…       Я пытался наладить с ним нейтральный контакт, честно, пытался. Однако Пак умеет лишь ухмыляться и периодически пытается лапать меня за задницу. Чёртов придурок! Думает, что всё ему дозволено… Он не перестаёт меня раздражать, но его родители платят очень приличные деньги, потому я терплю их сына и Дара. Это помогает мне не перебиваться лапшой, а есть полезно и разнообразно, да и на шмотки немного денег остаётся, а ещё на подарки для Чона.       Мы с ним давно не просто друзья. Поняли о чувствах примерно в восемнадцать… Горе сближает — так ведь вроде говорят? Он оставался у меня ночевать, и в один из вечеров, съев пережаренное, почти засохшее мясо и запив дешёвым вином, что я притащил накануне, у нас обоих снесло крышу…       Я долго и жёстко трахал его на своём продавленном диване в комнате детства, где мы когда-то вместе играли в настольные игры. Я облизывал его член, его задницу, да и в целом практически каждый сантиметр тела, а он то тихо, то громко стонал и был самым послушным… Конечно, у меня не было опыта до него, потому я перестарался, и утром у него всё болело, но в ту ночь… В ту ночь нам было очень хорошо. Он сам забрался на меня, сам двигался так отчаянно и так красиво, а ещё постоянно повторял, что я самый лучший. Его слова безумно грели и окрыляли, потому я чувствовал себя умиротворённо и именно в ту ночь понял, что никогда его не отпущу. Не выдержу, просто не выдержу нашего расставания, если он когда-то захочет уйти. Кажется, у меня от одних мыслей ныли все кости, не говоря о сердце, а потому я чаще и чаще просил его остаться со мной на ночь.       Мы перепробовали так много за эти несколько лет! Постепенно познавая друг друга, мы всё лучше и лучше понимали предпочтения, но я был удивлён, когда узнал, что Чонгуку нравится связывание, а ещё шум воды. Почему меня это поразило? Да потому что он плакал потом, а я терялся, не знал, как себя вести; но спустя время Чон снова просил его связать, а потом включить воду в ванной, что разбивалась о кафель, пока что-то хрупкое разбивалось и в нём самом.       В нём есть что-то от мазохиста — это стало понятно чуть позже. А я… Я слишком сильно любил и люблю этого человека, чтобы не исполнять его желания.       Так и протекали наши годы. В основном мы виделись вечерами, когда я возвращался после выгула собак и ворчал себе под нос, кроя матами Чимина, что опять пытался ко мне приставать, а Чонгук просил бросить эту работу. Мы несколько раз даже ругались по этому поводу, он снова плакал и говорил, что это не доведёт до хорошего, что есть другие подработки, есть другие собаки, но я упирался рогом, потому что знал — таких доходов мне в другом месте не найти.       Удивительно… Удивительно, как сумели сойтись два человека, у одного из которых проблемы с психикой и горсти успокоительных таблеток, а у второго — мазохистские замашки и частые слёзы, но стальная забота и крепкая любовь. Мы нуждались в этом. Две потерянные души, что встретились ещё в детстве, а в итоге стали жизнью друг друга…

・・・

      У Чонгука есть некоторые странности, которые я, конечно, принимаю, но не перестаю им удивляться. Например, он не разрешает встречать его после учёбы, предпочитает добираться сам и противится, если я хочу приехать к его университету. Обидно немного, потому что порой так хочется дождаться его у главного корпуса, обнять при встрече, а потом вместе сходить в магазин, купить продукты и приготовить что-то на ужин. Чон уже переехал ко мне полноценно, потому мы в любом случае вместе готовим, а потом вместе засыпаем, но мне всё равно чего-то вечно не хватает.       Ещё одна вещь, что не укладывается в моей голове — его отношения с собственной семьёй. У Чонгука есть только отец, который всё время занят, и я видел его последний раз, кажется, в детстве… Да и то помню смутно, несмотря на то, что мы соседи. Он вечно работает, разъезжает по командировкам, а на собственного сына давно забил, и именно поэтому нас с Чоном всегда из деревни забирала моя мама. Однако я был бы рад, будь у меня хотя бы один родитель… Мои давным-давно смотрят на меня с облака, если все эти сказки вообще имеют что-то общее с реальностью.       В отношениях необходимо принимать друг друга целиком и полностью, а потому я мирюсь с его нежеланием говорить об отце, с его резко-агрессивной реакцией на моё предложение о встрече возле университета, и с его желаниями быть связанным под звуки воды. У каждого из нас своя неразбериха в душе. А особенно у меня…       Я часто бываю поникшим, часто впадаю в депрессию, с которой борюсь таблетками и посещениями психотерапевта, но состояние полностью стабильным не становится, несмотря на все наши с Чоном старания. Впрочем, есть и то, что меня радует, что помогает забыться… Я безумно люблю воспроизводить воспоминания детства, люблю повторять все ушедшие в небытие моменты, и Чонгук, зная это, старается бороться с моим внутренним богом разрушений, а потому периодически таскает меня по каруселям с красивыми белыми лошадьми, на которых мы катаемся до головокружения. Он, как в детстве, оставляет мне послания на снегу под моим окном… Рисует там смешные рожицы, а ещё сердечки. Помню, как он впервые нарисовал это сердце… Моё тогда замерло, ухнуло, провалилось в пятки, коснулось кончиков пальцев на ногах и, звякнув, улетело в неведомые дали. Тогда-то я и понял, что чувствую к нему нечто особенное.       Нас ждали долгие месяцы принятия себя, но в итоге всё сложилось, как сложилось, и теперь мы, вспоминая былые времена, улыбаемся и ностальгируем, а потом вновь идём кататься на карусели, прихватив с собой Биу — малюсенького белого зайца из плюша, который остался у меня от мамы. Этот заяц — мой талисман, с которым я не расстаюсь, вечно таская в рюкзаке. Даже не представляю, как могу отправиться куда-то без него… Мне бы явно было некомфортно, ведь Биу меня оберегает, я в это верю. Они с Чонгуком — два моих рыцаря, два волшебника, которые спасают в самые тёмные времена, и я буду до бесконечности им за это благодарен.

・・・

      Кажется, всё потихоньку начинает налаживаться. Я нашёл работу в кафе помощником повара, тружусь там до вечера, а потом выгуливаю трёх собак: Дара, потому что платят, как и прежде, хорошо; и ещё двух милых пуделей кучерявой женщины с длинным носом, что передвигается на инвалидной коляске. Она чудная и добрая, угощает меня лимонадом, похожим на сливовый в детстве, и всё вокруг становится каким-то уютным.       К тому же, мы с Чонгуком затеяли ремонт в ванной. Давно было пора, ведь там его не делали невесть сколько, а потому мы насмотрелись обучающих видео, купили всё необходимое, и приступили.  — Надо же, не хватило акрилового клея, осталось-то несколько плиток, а он закончился, — делаю вывод я, тряся пустой бутылёк. — Чонгук, сможешь съездить за ним в тот магазин, где мы покупали всё для ремонта?  — Я? — Он почему-то удивляется и вздрагивает. Да, Чон не ходит в магазины один, мы всё делаем вместе, но можно ведь сделать исключение. — Не могу.  — Почему? — спрашиваю, подняв на него взгляд. Чон перепачканный и взволнованный. — Мне через полчаса выходить, сегодня снова гуляю с собаками. Ты как раз успеешь съездить, вернуться, а потом мы закончим уже с этими плитками и приступим к следующему этапу.  — Кхм… Ладно… — как-то неуверенно проговаривает Чонгук. — Ладно, я съезжу, серьёзно.  — Вот и отлично! — Поднимаюсь, обнимаю его, не касаясь грязными ладонями, и целую в щёку. Они у него вечно холодные, а я жаркий — идеальное сочетание. — Тогда переодевайся и ступай, я быстро выпью кофе и тоже буду выдвигаться.       Так и делаем. Чонгук уходит, а я, тоже переодевшись в чистое, сажусь на кухне за стол, налив себе чашку кофе. Чиркаю зажигалкой, поджигаю сигарету и курю в открытое окно. Если разобраться, эта жизнь не так уж и плоха, когда рядом тот, кто любит и заботится; когда есть деньги в кармане — пусть и не какие-то большие, но на жизнь и даже на ремонт хватает; когда состояние более или менее стабильное — помогают антидепрессанты, назначенные моим врачом. Ким Намджун — тот, у кого я наблюдаюсь уже несколько лет, и, к счастью, он говорит, что сейчас всё спокойно.  — Закончим с ванной, а потом и на кухне ремонт сделаем, — рассказываю о планах Биу — своему белому зайцу, что сидит на кухонном столе и слушает внимательно. — Заживём! Точно заживём! Потом можно и в отпуск съездить… Я ведь заслужил этот отпуск за столько ле…       Мне не даёт договорить звонок в дверь. Удивляюсь, потому что не жду никого, а у Чонгука есть ключи; оставляю сигарету в пепельнице и шагаю в прихожую. По глупости не проверяю, а сразу распахиваю дверь… Зря. На пороге стоит Пак Чимин и его Дар. Хозяин пса снова скалится и ухмыляется, завидев меня, а я не понимаю, где он взял мой адрес… Ах, да! Я же сам говорил его родителям ещё перед началом работы, чтобы они знали, где искать своего австралийского келпи, если я вдруг смоюсь.  — Чего тебе? — гаркаю я, потому что даже разговаривать не желаю с этим человеком, а принимать у себя дома — подавно.  — Где же твоё гостеприимство, Тэхён? — Чимин смотрит свысока, несмотря на наш практически одинаковый рост. В его взгляде читается что-то страшное, что-то злое, и это меня каждый раз пугает. — Отойди-ка. — И, резко отодвинув растерянного меня в сторону, проходит внутрь. Захлопывает за собой дверь.  — Моё гостеприимство точно не касается тебя, — отвечаю с опозданием, а Пак уже шагает в сторону кухни, с отвращением осматривая мою квартиру.  — Да… Так и знал, что живёшь убого. — Каждое его слово пропитано ядом. — Впрочем, меня это не волнует. Я пришёл в гости к тебе, а не к твоим хоромам.  — Не знал, что в гости ходят по приглашению?  — Мне оно не нужно.       Я ведь уже говорил, что такие люди, как он, считают, что являются эдакими правителями мира? Бесит.  — Угостишь чаем?  — Убирайся прочь, пока я не вызвал полицию, — замечаю, что цежу эти слова сквозь зубы, настолько он меня раздражает. А ещё чувствую, что начинаю заводиться и уже непроизвольно сжимаю кулаки. Внутри что-то дребезжит, на лбу выступает испарина, а чиминовская рожа только усугубляет моё состояние. Я понимаю, что мои угрозы с полицией — пустой звук, ведь у этого подлеца очень влиятельный отец.  — Так… А это у нас кто? — Пак замечает на столе Биу. Чёрт!       Я подскакиваю, чтобы схватить своего зайца и убрать от греха подальше, но Чимин оказывается проворнее. Он цепляет моего Биу двумя пальцами и ржёт вслух…  — Чёртов ублюдок! Отдай! — Я так погано себя ещё не чувствовал… Во мне просыпается обиженный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Но Биу — не просто игрушка! Он талисман, оберег… Он мой рыцарь. — Отдай, блять, отдай!  — Хах, вот ещё! — показательно издевается Чимин и прячет зайца за спиной. — Что ты с ним делаешь, Тэхён? Спишь с ним в кроватке? Как маленький ребёнок? Ох, какая жалость, ведь я-то думал, что ты уже достаточно взрослый для игр посерьёзнее… — Он скалится противнее и противнее, а у меня сердце от негодования сейчас, кажется, выскочит.  — Урод! Тебя это совершенно не касается. Выметайся из моего дома и верни Биу! — Я перехожу на крик…  — Биу? Серьёзно, у него и имя есть? Чёрт, ты такой жалкий, Тэхён… — Он хохочет как-то по-дьявольски, его лицо так и пышет злобой, а меня начинает натурально тошнить. — Может, пора переходить на другой уровень наших отношений? Почему ты не принимаешь мои ухаживания?       Ухаживания?! Что, простите? Постоянные издёвки и шлепки по заднице теперь так называются?  — Тэхён, мы бы могли быть прекрасной парой… — Чимин делает шаг вперёд, но по-прежнему держит игрушку за спиной. — Ты такой красивый… Наверное, ты даже не осознаёшь, насколько прекрасен.  — Уебан, идиот… — шиплю я и делаю попытку выхватить Биу, но проваливаюсь.  — Да ладно тебе, — продолжает Пак, — расслабься… Ты можешь получить удовольствие. Я всему тебя научу! Всему, Тэхён… Только нам нужно оставить все былые привычки в прошлом. Я не хочу трахать ребёнка, знаешь…       У меня сводит челюсть от ярости. Кажется, я ещё никогда в жизни не был так зол! А он смотрит с презрением и продолжает нести какие-то нелепицы…  — Первым шагом станет избавление от этого! — Чимин размахивает зайцем, а я вновь пытаюсь его выхватить, но всё тщетно. Пак же направляется к окну.  — Стой! Стой, урод! Я тебя закопаю, стой! — Гневу моему нет предела, когда я понимаю, что тот хочет сделать. — Стой, тварь, стой!       Но Чимин не слушает. Он делает ещё пару шагов, оказывается у окна и… С самодовольной ухмылкой «победителя» выкидывает моего Биу с четырнадцатого этажа.       Чувствую что-то совершенно новое. Отчаяние, смешанное со злостью; беспомощность, смешанную с ненавистью… Я истошно кричу и кидаюсь к окну, выглядываю и вижу, как по дороге на приличной скорости проносятся машины, поднимая в воздух жёлтые листья, ведь на дворе осень… Они, эти машины, проезжают по моему маленькому зайчику, по моему оберегу, по моему волшебнику, что всю жизнь спасал меня, а ещё охранял остатки здравого смысла… Теперь их нет.  — Сука! — Разворачиваюсь и резко, рвано цепляюсь за плечи Чимина. Трясу его сумасшедше, а он хохочет гадко… — Ненавижу! Ненавижу тебя, тварь!       Вспоминаю слова Чонгука о том, что давно надо было оставить эту работу. Он был прав. Зачем же я гнался за деньгами, зачем продолжал работать на эту семью? И все эти воспоминания, все унижения накрывают меня с новой силой, я натурально закипаю, как закипает вода в адском котле, а потом плещется через край. Так и мои эмоции плещутся, берут надо мной верх, и я уже не слышу его слова, не слышу, как с хрустом ломаются его кости, когда я избиваю его, повалив на пол… Меня сейчас не остановили бы даже потусторонние силы, ей-Богу! И я разбиваю его лицо своими каменными кулаками, а потом поднимаюсь, тяну его, уже окровавленного, на себя и снова трясу, схватив за плечи… Не слышу лай Дара, что привязан в прихожей; не понимаю, говорит ли что-то Чимин, но вижу, что смотрит испуганно. Впервые. Я ликую, но вновь вспоминаю Биу, бью с новой силой, а потом толкаю к окну, не думая о последствиях. Я сейчас не в состоянии трезво оценивать ситуацию, правда… И я толкаю его, а он истерично хватается руками за подоконник…  — Тэхён! Тэхён… — Последние слова, что он успевает сказать до того, как я в очередной раз бью его по лицу, из-за чего он переваливается и… Летит следом за Биу.       На моей кухне воцаряется страшная, удручающая тишина.       Мои кулаки разбиты, а душа — подавно в щепки.       И я рыдаю… Рыдаю, понимая, что натворил!!!       Выглядываю в окно и вижу, как там, внизу, уже начинают собираться люди. Я не хотел… Боже, я не хотел этого! Я не планировал, клянусь, не планировал убивать человека… И пусть этот человек был настоящим ублюдком, пусть он издевался надо мной несколько лет, пусть…       Слышу звук поворачивающегося в замочной скважине ключа.  — Тэхён, я забыл деньги! — Чонгук находит меня на кухне убитого. Я не живой, нет, я умер вместе с Биу, а потом повторно — вместе с Чимином. — Тэхён?!       В его глазах паника. Меня это пугает ещё сильнее, и он понимает, а потому, прокашлявшись, пытается натянуть на своё лицо более или менее спокойное выражение, но получается откровенно хуёво. И Чонгук сползает на пол — туда, где сижу я. Вокруг нас лужа из крови и моих слёз, а за окном уже слышны звуки сирены, смешанные с непрекращающимся лаем Дара…  — Не плачь, Чонгук, не плачь… — Я не могу смотреть на его слёзы. Вижу, что он уже всё понял, а теперь рыдает и дрожит, сжавшись, будто желает спрятаться от внешнего мира. — Не плачь, моя любовь, только не плачь… — Не знаю, откуда во мне берутся силы на поддержку. Я не готов оставлять его. Только не это…  — Тэхён, как же так… Как же… Мы оспорим! Слышишь? Мы докажем всё, ладно? Ты докажешь! — тараторит Чон и целует мои мокрые щёки своими привычно холодными губами. — Пожалуйста, держись. Будет страшно, очень, но ведь он домогался, так? Я всё понимаю, и они поймут!  — Не поймут, Чонгук… — Я говорю это и осознаю, что у нас остались считанные секунды. — Чимин — сын генерального прокурора столицы. Мне жаль…       Чон держит меня крепко за колени, а голова его на моём плече. Он всхлипывает, трясётся, и я понимаю его состояние. У меня же на душе пустота…  — Я люблю тебя, Тэхён. Ты — единственный во всей этой грёбаной вселенной, кого я полюбил. Единственный…  — Я тоже, мой хороший. — Глажу его по голове, стараясь запечатлеть каждый момент, ведь знаю, что эти мгновения — наше прощание. В Южной Корее жесточайшее наказание за убийство. — Я тоже тебя очень сильно люблю. Прости…       Слышу шум в подъезде — скорее всего, кто-то из очевидцев указал на моё окно, заметив, как оттуда вылетел человек. А может, и соседи постарались, услышав шум. К нам поднимается полиция.       Дальше — дурдом.       Люди при исполнении выламывают дверь моей квартиры, я последний раз смотрю в мокрые глаза Чонгука, поднимаюсь и сам иду навстречу тем, кто должен теперь меня задержать.  — Он ни при делах, — киваю в сторону Чона, пока тот сидит, съёжившись, у батареи. — Я был в квартире один. Готов полностью признать свою вину.  — Кто? — Этот вопрос я не понимаю. — Есть ещё кто-нибудь в квартире? — Полицейский, скрутив меня, грубо сыпет вопросами, а его напарник уже прочёсывает мой дом.  — Нет, сейчас только мы вдвоём, — отвечаю я и тут же чувствую адскую боль в лодыжке — полицейский жестоко и яростно меня пинает, а у меня подкашиваются ноги, и я падаю на колени.  — О чём ты, блять, говоришь?! — снова задаёт странный вопрос человек при исполнении, а я поднимаю на него глаза и не понимаю, почему он упёрто игнорирует присутствие ещё одного человека на моей кухне.  — Неважно… — решаю не продолжать, потому что всё равно ни черта не разберусь в его логике.  — В квартире больше никого. Только этот, — кивнув на меня, сообщает его напарник, — и пёс в прихожей.  — Отлично. Поехали, — отдаёт приказ тот, что рядом со мной. — Поднимайся!       И я едва волочу ноги, пока меня тащат под руки; пока загружают в служебную машину, предварительно зло и больно толкнув… Я плохо запоминаю, как мы добираемся до отделения, и практически не помню, что было на допросе, но уверенно во всём признаюсь. Разумеется, рассказываю о том, что это было не умышленно, что Чимин домогался, что издевался надо мной… Только смысл? Его отец, как я уже говорил, генеральный прокурор столицы. Из этого можно сделать лишь один вывод — моя жизнь действительно закончилась в момент, когда Биу покинул мою квартиру.

・・・

      Меня приговорили к пожизненному заключению.       В нашей стране действуют достаточно суровые законы, потому была вероятность, что за убийство мне назначат смертную казнь — тогда бы меня повесили в камере и глазом не моргнули. На помощь пришёл Ким Намджун — мой лечащий врач, что знает всю историю.       Я не какой-то конченный псих, но у меня есть большие проблемы с этим, и Намджун сумел предоставить важные доказательства, что смягчили моё наказание. Теперь меня ждут каторжные работы, а я даже не знаю, рад ли я… Может, я бы предпочёл казнь, ведь всю жизнь провести за решёткой — ничем не лучше, зато дольше. Но отец Чимина хорошо постарался за своего сына, потому я здесь и именно на таких условиях.       Тяжело. Очень тяжело смириться, даже невозможно, наверное; но ещё сложнее принять факт, что Чонгук остался один, без меня. Никому нет дела до того, что это была смерть по неосторожности, что я был в состоянии аффекта, что Пак сам меня домогался, и уж подавно нет никому дела до того, что у меня там, на воле, остался самый лучший и самый близкий человек, что всегда был для меня рыцарем.       Был для меня рыцарем, да… А я… Я так ужасно его подвёл.       Переживаю за Чонгука, потому что знаю — он никому там не нужен. Звучит жестоко, знаю, но у него был лишь отец, которого мы не видели много лет, и я. Друзей не случилось, других родственников нет, да даже питомца мы не завели, а зря! Так бы он мог сейчас заботиться о ком-то, кто не я, а теперь… Что с ним станет теперь?       И я изматываю себя этими мыслями до одного дня, пока Чонгук не появляется передо мной. Вот так, в камере, куда меня упекли проживать свои дни в одиночестве… Я открываю глаза одним ранним утром — и вижу его. Печального. Мрачного. Морально убитого. Он бледный и, как прежде, холодный; он держит меня за руку и смотрит в пол, прячет угрюмый взгляд…  — Как ты здесь? Кто позволил? — ни черта не понимаю. Неужели у него связи в полиции? Но ведь даже с самыми серьёзными связями — он бы вряд ли смог попасть за решётку. Максимум — свидание.  — Я так много должен рассказать тебе, Тэхён, — шепчет Чонгук, а у меня от его слов мурашки ползут по спине. — Я страшно виноват, что не сказал раньше. И я поплачусь за это по полной.  — О чём ты, моя любовь? — Я поднимаюсь на локтях, а потом сажусь рядом с ним, спустив ноги на пол. — Не понимаю.       И Чонгук…       Он рассказывает мне какие-то невероятные вещи, а я в какой-то момент думаю, что сплю, но верю каждому его слову, когда в мою камеру входит надзиратель.  — Ким Тэхён, мать твою! С кем ты там разговариваешь? — гремит голос страшного, грузного мужика, что меня охраняет, а временами и бьёт. — Тебе к врачу надо, придурок!  — Что?.. В смысле? — Верчу головой то на него, то на Чона, а мой любимый человек снова берёт меня за руку и одними губами просит быть тише. — Кхм… Простите. Я больше не буду.  — То-то же! — снова гремит надзиратель голосом и связкой крупных ключей. — Скоро завтрак, а потом работа. Готовься! — И выходит.  — Чонгук… Чонгук, что это?  — Я ведь просил поверить.       И до меня начинает доходить весь смысл сказанных им чуть ранее слов. Да, я думал, что сплю, когда Чонгук начал рассказывать о том, что его не существует. Что всё это время — все долгие годы — со мной была лишь его душа, что росла и взрослела с годами… Это не укладывается, я серьёзно, это не укладывается в моей голове.       Но Чон продолжает свой рассказ, несмотря на мой ошарашенный вид и холод по коже, а я слушаю внимательнее, теперь понимая, что каждое его слово — сущая правда. Его не видел тот человек при исполнении. Его не видел мой надзиратель. И в голове складывается пазл…  — Ты потому никогда не разрешал встречать тебя из университета? Ты… Ты ведь и не учился, так?  — Так. Прости меня, прости…  — Ты потому никогда не ходил один в магазин? Ты… Не смог бы ничего купить, так?  — Так. Тэхён, я…  — Боже, но почему?! Как же… Почему ты не сказал мне и… Как вообще так вышло? Я не понимаю.  — Я всё объясню, правда. Ты поймёшь, только верь мне.       Наверное, не зря отец звал меня непутёвым. Да, я чёртов псих, что встретил в детстве призрака, принял его за реального человека, а потом всю жизнь… Всю, мать его, жизнь жил с мыслями о том, что Чонгук — настоящий. Какой ужас… Но разве есть моя вина в том, что я увидел его? Даже не придумал себе, как придумывают некоторые дети вымышленных друзей! Я теперь только понимаю, почему родители с самого детства таскали меня по психологам.       Я рассказывал им о Чонгуке.       Я говорил с ним при них.       Я угощал его бутербродами и сливовым лимонадом.       Твою мать…       И что прикажете мне делать с чувством, что он реальный? Реальнее всех людей, которых я встречал на своём пути.  — Всё намного сложнее и глубже, чем ты думаешь в эту секунду. И я не хотел бы шокировать тебя подробностями, но должен, потому что эта встреча — прощание.  — Ты, наверное, ошибся в одной букве, Чон? Прощение, верно? Но… Не прощание? — чувствую, что вот-вот и истерически засмеюсь, но пока лишь уродливо плачу.  — Я не ошибся. — Чонгук тяжело вздыхает и перебирает мои пальцы своей холодной рукой. Теперь я понимаю, почему температура его «тела» всегда была ниже нормы. — А теперь позволь рассказать все подробности. Ты видел мою смерть, Тэхён. Прости, что так резко, но у меня очень мало времени. Я пропадал все дни, пока ты был под следствием, потому что пытался выбить хотя бы одну с тобой встречу, и мне наконец позволили, так что теперь слушай меня внимательно.  — Что ты там сказал?.. Что я видел?  — Мою смерть. Знаю, это не укладывается в голове и больно бьёт под дых, но когда-то я был самым обыкновенным человеком. Был ребёнком, от которого избавился собственный отец. Моя мать умерла при родах, а для отца я не был желанным, однако он терпел меня целых пять лет, покуда окончательно не снесло крышу. Он утопил меня, Тэхён. Связал крепко верёвками, а потом бросил в реку… Мне жаль, мы не знали друг друга, но ты стал свидетелем. Ты стал немым свидетелем моей смерти, оказавшись в тот же день на берегу. Ты не помнишь, потому что детская психика стирает много вещей, а ещё с тобой работали психологи после этого…  — Я не…  — Просто послушай, не перебивай. Вы с твоими родителями тогда приехали на пикник, расположились у реки, но за тобой не уследили, потому ты бродил вдоль берега, ушёл слишком далеко, и этого никто не заметил. Ты дошёл до места моего убийства и всё увидел, хоть и догадался тогда спрятаться в кустах. Мой отец тебя не заметил, а я… Я видел ужас в твоих глазах, когда доживал последние секунды в своём былом физическом теле.       Рыдаю. Просто рыдаю и не могу остановиться… За что с нами так поступила судьба? Убийство ребёнка, свидетель, поехавшая крыша, ещё одно убийство, тюрьма… Я ведь никогда не просил о многом, никогда. Я всего-то хотел быть счастливым.  — Я не совсем понимаю, как так вышло, но после смерти тела моя душа привязалась к тебе. Мне дали что-то вроде второго шанса, я смог расти, смог взрослеть, и твой дом стал моим. Я жил на крыше, спускал тебе скомканные записки на верёвочках и привыкал к новому существованию. Отца моего, кстати, казнили. Его ты никогда не видел, он не жил этажом выше, а единственное о нём воспоминание — тот день, когда меня не стало. Мне жаль, Тэхён, что так вышло с тобой, но, знаешь, я ни разу не пожалел, что мою душу прикрепили именно к тебе. И этому есть объяснение… Ты — единственный, кто пожалел меня. Больше никого не было на этой планете, совсем никого, потому высшие силы, разглядев твоё доброе сердце, определили меня твоим другом. Вот только они не подумали, что всё это сильно даст по твоей психике.  — Тут уж они ни при чём. Это мои родители тогда не уследили… И потом я стал для них непутёвым. Стал больным и странным, опасным для общества. Меня ждала целая вереница врачей и куча диагнозов, но я никогда не ощущал себя психом.  — Ты не псих. Так случилось, что ты смог видеть меня, но всё это — не твоя вина. Точно не твоя.  — Подожди… Ты говорил про верёвки и реку? О Боже, Чонгук… — Я начинаю плакать с новой силой, потому что вспоминаю наш секс. Он просил связать его, просил включить воду в ванной, а потом рыдал… — Зачем?  — Всё так. Я просил делать это, чтобы помнить о том… — Он запинается, тяжело дышит, тоже плачет. — Чтобы не жить пустыми надеждами на мирное человеческое существование. Чтобы периодически возвращать себя в реальность, вспоминать о том, что мёртв… Мёртв. А происходящее — лишь временная иллюзия жизненного процесса.  — Родной… — Я обнимаю его, и мы вместе дрожим, заливая пол камеры своими слезами. Если бы я только знал… — Прости меня, если сможешь, прошу, прости.  — Ты ни в чём передо мной не виноват, Тэхён, — уверенно заявляет Чонгук, — это я дурак, что раньше не рассказал. Боялся тебя напугать, но зато, возможно, смог бы так уберечь от содеянного.  — Разве же это возможно?  — Я должен был быть более настойчивым, должен был убедить тебя оставить эту работу. Мне нельзя было покидать тебя и идти за этой чёртовой акриловой краской. И мне необходимо было предупредить тебя о том, что если ты… Ох… Если ты совершишь что-то плохое в своей жизни — нас разлучат.  — Кто?.. Как?..  — Высшие силы, разумеется. Нам больше нельзя быть рядом, потому что чистым душам не позволяют находиться рядом с теми, кто навредил другим, пусть и неумышленно. Таковы законы, Тэхён. Таковы законы…  — И ты?.. Что будет с тобой? Ты исчезнешь?  — Из твоей жизни — да. Но не из сердца. Пожалуйста, помни обо мне всегда и держись. Твоё существование здесь не очень-то похоже на жизнь, но такова судьба, мой милый. Мне жаль, что всё так, мне безумно жаль! Однако я знаю, что мы сможем встретиться потом, в другом месте, на другой полосе. И вся эта мирская жизнь — секунда в сравнении с нашим вечным существованием. Я дождусь тебя, Тэхён. Пусть пройдут десятки лет, но я дождусь и мы обязательно вновь обретём друг друга, только верь мне.       Не могу ничего ответить. В горле болезненный ком, а конечности леденеют.  — И если тебя вдруг когда-то выпустят отсюда — приходи на мою могилу. Ладно?  — Не выпустят…  — Законы постоянно меняются. Ким Намджун собирает доказательства, я узнавал. Всё может быть, Тэхён. Да, не исключено, что ты останешься здесь до конца своих дней, но если вдруг… Приходи, ладно? Ты найдёшь меня по имени и фото на памятнике. Должно быть, ты помнишь, как я выглядел в детстве.  — Конечно.  — Ещё один ориентир — ель. Раскидистая, пышная, голубая ель, на которую иногда прилетают вороны, чтобы попытаться разбудить меня своим карканьем. Я никогда не проснусь, Тэхён, а ель будет стоять там ещё много веков, но даже все эти столетия — ничто в сравнении с вечностью, понимаешь?  — Откуда… Откуда я мог знать про это? — мой голос уже больше похож на хрип, а я продолжаю составлять все детали в единую картину. — Ты же помнишь?  — Помню, что ты просил похоронить себя в таком же месте. Не знаю. У меня нет этому объяснения, но ты, видимо, на каком-то космическом уровне что-то чувствовал, а мне каждый раз становилось не по себе.       Слышу голос надзирателя, что идёт по коридору. Разносят завтрак, а сразу после начнутся каторжные работы.  — Мне пора, Тэхён. Я хочу сказать тебе ещё кое-что, ладно?       Киваю молча.  — Помни, прошу, что я тут. — Он прикладывает свою ладонь к моей груди. — Я всегда буду рядом, хоть мы и не увидимся несколько десятков лет. Я буду всегда согревать тебя, буду продолжать быть твоим рыцарем, буду беречь, хоть и на расстоянии…       Снова вспоминаю моего малыша Биу.  — Я принёс его.  — Что?  — Я подобрал его ещё до того, как вернулся в твой дом. Его переехало несколько машин, но я постирал твоего любимого зайца, зашил и… В общем, вот.       И он достаёт из кармана моего любимого Биу, моего маленького волшебника… А я больше не могу плакать, потому что, кажется, выплакал весь запас Атлантического океана… Мой крошечный зайчик не такой белоснежный, как был раньше, а ещё у него много корявых шрамов — Чонгук не очень-то силён в шитье и штопке. Однако он со мной. Со мной! И это — единственная хорошая вещь, что случилась со мной после того самого дня. Биу смотрит на меня грустно, а я прижимаю его к груди, но потом прячу под подушку — в комнату входит надзиратель. Работник оставляет тарелку со скудным завтраком, приказывает поторопиться, и я согласно киваю.  — Мне пора, Тэхён. Время на исходе.  — Неужели нет хоть маленькой возможности видеться нам иногда? Чон… — Я обхватываю его лицо руками и целую в губы. Они холодные, как всегда, а на этот раз ещё и солёные от слёз. — Моя любовь…  — Я дождусь тебя, обещаю. А ты… Ты держись, ладно? У тебя ведь теперь снова есть любимый рыцарь под подушкой.  — Чонгук…       Наглядно вижу, как он теряет очертания. Становится полупрозрачным, поблёскивает слезами… Закрываю рот руками, чтобы не закричать от отчаяния, и стараюсь не моргать, чтобы не упустить ни секунды.  — Знаешь, сколько раз я бы согласился погибнуть только ради того, чтобы встретиться с тобой? — до меня доносится его шёпот.  — Сколько? — сипло спрашиваю и продолжаю дрожать.  — Сто из ста, Тэхён, — совсем тихо отвечает он, — сто из ста… — И исчезает. Навсегда.

・・・

      Годы, знаете, теперь, увы, не летят. Они стоят на месте будто, они еле тянутся, они сводят с ума. Да, я и так немного сумасшедший, хотя Намджун, что приезжает ко мне периодически, и говорит, что это не так.       Несмотря на то, что я о себе думаю, я продолжаю складывать наш с Чонгуком единый пазл. Так много деталей приходит в голову, что иногда кажется — я гений! Непризнанный гений, попавший в плен обстоятельств и запертый в этом мрачном месте.       Каждый день смотрю на фотографию, которую Чон мне оставил вместе с Биу (правда, нашёл я её позже и в своей тумбочке). На этой чёрно-белой фотографии он. Мой улыбчивый, лучезарный, прекрасный, самый любимый человек! Глядя на неё, думаю о тех временах, как мы с Чонгуком бегали босыми по нашему двору, когда нам было по шесть-семь… О потере родителей и его поддержке. О наших ночах без сна, о нашем незаконченном ремонте…       Я помню всё.       И, к сожалению, у моей памяти слишком высокая цена в виде вечно ноющих, ломающихся от моих мыслей костей, и десятков долгих, тоскливых лет…