Cherry wine

A fresh poison each week. Каждую неделю свежий яд. We were born sick Мы родились больными

⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ Ее кожа кажется почти что мертвенно-белой при свете канделябров. Он не смотрит на нее, совсем нет, но не заметить съехавший с ее плеча шелковый халат, обнажающий еще больше этой белой, пугающе белой, кожи, не может. Гермиона вышла из соседней спальни в гостиную старост, чтобы сделать кружку крепкого кофе, надеясь хотя бы ночью не пересечься с ним. — Явилась, — говорит он и фыркает. Ещё пара глотков. Гермиона голову в его сторону поворачивает, тяжело вздыхая. Его белоснежные волосы прилипли к красному из-за алкоголя лицу, а тонкие черты лица подчеркивают огромные синяки под глазами. Он кривит тонкие губы, тянется за бокалом и пьет. Гермиона поправляет спутавшиеся волосы, даже не думает одернуть халат и, отвернувшись, направляется в сторону кухонного стола, чтобы сделать себе кофе. Какое-то время он просто смотрит ей в спину, какое-то время он даже пытается уважать ее личное пространство. Но эмоции всегда побеждают. — Чтоб ты сдохла, — бормочет он себе под нос, а потом наклоняется к столу. Снюхивает что-то. — Чтоб ты сдохла, — снова срывается тихими звуками с его губ. Истеричный смех раскатывается по комнате. Гермиона обходит его кресло, садиться напротив, скрестив руки на груди. Легким движением руки призывает пергамент с пером и начинает быстро что-то писать своим идеальным — неудивительно — почерком. Драко не смотрит на нее. Не смотрит, но краем глаза все же улавливает. Под халатом лишь тонкая хлопковая майка, почти прозрачная. — Если бы не этот Чертов шелковый халат, я бы видел твою грудь, Грейнджер. — ещё несколько глотков. Драко вальяжно откидывается на кресле, задрав подбородок вверх.— Твою аккуратную, красивую грудь. Она устремляет на него надменный взгляд. Но спустя секунду продолжает что-то царапать на пергаменте. — Что, решила снова поиграть в злого копа? Напишешь письмо моему папочке, что Драко снюхался? «О уважаемый Мистер Малфой Старший, спешу вам сообщить, что ваш дорогой беловолосый сексуальный сын Мистер Малфой Младший снюхался! С наилучшими пожеланиями, грязнокровка Гермиона Грейнджер, лучшая подруга Гарри Поттера». Он усмехается собственной шутке, делает очередной глоток вина, тыльную сторону ладони прижимает ко рту, лишь теперь глотает. — Ты посмотри, как ты выглядишь, — говорит она ему, а Драко нервно хохочет. А потом вдруг резко замолкает. Смотрит ей четко в глаза — и будто бы боль там видит, будто бы что-то невысказанное. Гермиона губы облизывает и перо кладет рядом с письмом. — Что ты пишешь? — он звучит требовательно, ее тонкие пальцы накрывают весь лист, стягивая со стола на колени, скрывая его. — Это письмо Уизли, да? Я же сказал тебе… — Ты сказал мне, — передразнивает она его. — Я и так всего лишь твоя игрушка, о Мистер Малфой Младший. Что еще тебе от меня нужно? И в ее словах так много горечи. Не язвительности, не самоуверенности, а именно что тупой боли. Он голову на свои руки роняет, ногтями впивается в кожу головы так, будто хочет причинить себе боль. — Уизли никуда не денется, Грейнджер. Ты только свою судьбу погубишь, согласившись вступать с ним в отношения, — продолжает Драко. Старается звучать уверенно, только голос на последнем слове дрожит. Он заставляет себя собраться. Заставляет себя замолчать. Опять откинувшись назад, протягивает ей руку. — Отдай мне письмо. Она давит короткий смешок. Он слышит, она смеется над ним. Гермиона сначала поднимает на него взгляд, а потом сама из-за стола поднимается. Указательным пальцем тычет в пергамент, рискуя разорвать его ногтем. — Это. Мой. Лучший. Друг. Я и так достаточно играю в твои игры. Ты не можешь забрать у меня еще и моих друзей. Ты губишь все до чего дотрагиваешься, Малфой. — Со злобой в глазах, она готова плюнуть ему в лицо. Драко, пошатнувшись, встаёт, выхватывается письмо и кидает его в горящий камин. — Он тебя не заслуживает, Грейнджер. — Как и ты. Гермиона глаза в сторону отводи. Ее взгляд вдруг скользит по его болезненно-белой шее. Будто бы фарфор. По длинной, с идеальными изгибами, шее. Малфой, будто змея, обвился вокруг неё, заманчиво притягивая к себе, не давай шанса уйти. Малфой заразой мозги ей выжирает. Малфой со своими оргиями, попойками и порошками. Малфой, который лучше умрет, чем признает, что между ними хоть что-то есть. Она постепенно обмякает в его руках, привыкая к вечному аромату табака, скользких пальцах и бегающих по ее телу глаз. Когда он в следующий раз смотрит ей в глаза, в них столько горечи, в них так много боли, которую она причиняет самой себе, что его это заставляет отшатнуться. — Почему я вообще, черт возьми, тут? — Гермиона почти кричит. — Почему я позволяю такому отвратительному человеку, как ты, вообще стоять со мной рядом. — Потому что именно мысль об утрате контроля больше всего притягивает людей, привыкших постоянно все контролировать. — Драко отпивает ещё вина, кладёт бокал на стол. Прокручивая основание ножки между большим и указательным пальцем, усмехается при виде своего отражения. — Ты, как и все цивилизованные, практичные люди с великими планами на жизнь пытаешься подавить в себе первобытное животное начало. Ты, одержимая долгом, благочестием, преданностью, самопожертвованием, сидишь тут напротив меня и пытаешься понять, как возможно то, что только я, наполненный тем, от чего тебя бросает в дрожь, даю тебе те эмоции, которые... — отпивает ещё вина, потом подносит бокал к носу, прослушиваясь к аромату мерло. — которые Чертов мальчишка Уизли никогда не сможет подарить тебе. Проходит секунда и разъяренные чёрты начинают играть в его глазах. Малфой ломает перо, швыряет его на пол. Спихивает книги, чернильницы. Громкий звук, наверное, начинает будить и других старост, но никто не выходит. Спустя секунду он тащит ее в ее же спальню. Немного пошатываясь, плюхается на кровать и, призвав палочкой бутылку вина, отпивает прямо из горла. — Проваливай! — она почти ревет. — Я сказала: пошел вон! Он трёт пальцами под носом, убирая остатки порошка. В звуках ее голоса истерия перемежается с невероятной силой, а Малфой лишь наблюдает за этой минутной истерикой. Его резко начинает подташнивать. Свет от канделябров неяркий, но даже так он видит, что слез на ее лице нет. Гнева — сколько угодно, боли — в достатке, но ни одной слезинки. — Я так ненавижу тебя, — шепчет она, но этот шепот кажется таким громким, что бьет ему по ушам, долбит по барабанным перепонкам. Ему оглохнуть хочется. Но он лишь губы облизывает, зубами в них впивается, тонкие слои кожи терзая. — Я так ненавижу тебя. — Я знаю, — единственное, что он может ей сказать. Она проходит мимо, и он сам не знает зачем, представления ни малейшего не имеет, когда ловит ее тонкие пальцы своими, когда разворачивает ее к себе. У нее улыбка несколько нервная и изломанная будто бы. Она руку поднимает, почти касается его щеки, но пальцы замирают в считанных миллиметрах. И смотрит на него так, будто бы это прикосновение будет смертельным. Будто бы его кожа измазана толстым слоем ядов. Она дотрагивается до его волос, белых, как его накрахмаленная рубашка. Так близко ещё сильнее чувствуется запах вина. Вместо его голубых глаз лишь два огромных чёрных зрачка. — Мне так больно, — произносит она так тихо, что он едва слышит. А потом руку резко одергивает от его волос. — А теперь оставь меня одну. Он почти тянется к ней. Почти целует ее в губы, почти сжимает в объятиях. Почти умоляет не причинять себе эту боль; забыть, разлюбить, перестать наказывать себя за эти чувства. Ничего не делает. Лишь встаёт, ухватившись за стену разворачивается, бросает на нее взгляд через плечо и почему-то слушается ее. В Гермионе намного больше чистокровного, чем она думает. А он ее, кажется, совершенно недооценил.