Я не хочу отпускать

Мы ставили на эту вылазку все. Буквально — все. Каждая вылазка Легиона Разведки за Стены была огромным риском, и на каждой вылазке мы теряли людей, своих товарищей, просто знакомых и близких друзей, тех, с кем ели в одной столовой, с кем вместе пили, с кем смеялись, кого любили — никто не мог ручаться, что на очередной вылазке за Стены не увидит, как громадная рука хватает дорогого ему человека и как огромные зубы пережевывают его тело. Никто не мог ручаться, что сам не окажется в титаньей пасти, что не будет заживо размолот чудовищными зубами. Разведчики — смертники. Разведчики — заранее покойники, и вопрос лишь времени, когда они погибнут, зато каждый из нас точно знает, как умрет — болезненно, страшно и мучительно. Но мы все равно упрямо скакали за Стены, и, хотя погибали многие — многие и выживали. В частности, мне удалось достичь возраста тридцати лет; не старость, но иногда я искренне поражалась тому, что жива до сих пор. Не просто жива — я майор Легиона Разведки и капитан Исследовательского отряда, к тому же — будущий командор. Надеюсь, что никогда им не стану, однако Эрвин назначил меня своей преемницей, и деваться в случае чего некуда. Я ненавидела титанов. Я всей душой их ненавидела, как и все разведчики. Мы стреляли в них из пушек, но, если их тела не удавалось достаточно разрушить, то эти твари мгновенно регенерировали, даже их головы — и то возвращались на места. Но однажды вся моя жизнь — и жизнь человечества — перевернулась вместе с огромной башкой титана; я пнула ее от злости, которую могла выплеснуть только так, я пнула ее, чтобы не разрыдаться; я уже была сержантом и, хотя обычно слез не скрывала, но на тот момент слезы были неуместны. Я со всей дури пнула голову, что была размером в мой рост, я ожидала боли, я надеялась на боль, но… Эта гигантская голова отлетела в сторону, как наполненный воздухом мячик. Она почти ничего не весила! И я превратила ненависть в интерес, я начала изучать титанов, я и до того часто занималась наукой в качестве хобби, заразившись любопытством к миру от отца-аптекаря, и я выяснила, что титанов можно убить и без пушек — гораздо действеннее. Чтобы убить их, нужно вырезать кусок плоти из их загривка, и тогда тварь упадет замертво и ее тело растворится. Я стала капитаном Исследовательского отряда, набирая к себе не столько элитных бойцов, сколько ученых, и я полюбила титанов. Правда, я полюбила этих гигантских тупых людоедов, которых вело лишь желание жрать людей — одних людей, наших лошадей они никогда не трогали. Я полюбила их, я считала — и считаю — их восхитительными, потрясающе интересными существами. Да, они жрут людей, да, они сожрали не одного и не двух моих товарищей, но почему? Почему они рассматривают в качестве пищи только людей? Почему они вообще нуждаются в пище, если у них нет необходимости испражняться? Как они размножаются без наличия гениталий? И это только вершина айсберга! Вскоре сослуживцы начали меня бояться — никому не хотелось наткнуться на меня вечером и быть вынужденным слушать все мои рассуждения о титанах, гипотезы, догадки и теории. Я не требовала внимания и не задавала наводящих вопросов, однако и встать и уйти посреди разговора (монолога) никто не решался. Я бы не обиделась, честно! Но я была майором, а в армии необходимо соблюдать субординацию; вот и слушали, кто-то даже добросовестно и внимательно. А потом случилось то, что снова перевернуло жизни сотен и тысяч, но в худшую сторону — мы утратили Стену Мария. Всего Стен было три, одна внутри другой: Мария, Роза и Шина. Какие-то идиоты считали Стены богинями и молились им… Неважно. Важно то, что Стена Мария была разрушена в районе города Шиганшина, и тогда появился титан, что был выше пятидесятиметровой Стены. Раньше никто и никогда не видел таких титанов, мы и не думали, что они существуют, обычно титанов выше шестнадцати метров не встречали. Кроме него, появился еще один — он-то и разрушил Стену. И внутрь рванули тупые титаны, пожирающие беззащитных людей. Выживших эвакуировали за Стену Роза. Но сюрпризы не закончились — оказалось, что люди могут превращаться в титанов. Один из кадетов нового набора внезапно для всех (и себя) превратился в титана и обратно, при этом даже в форме гиганта он был на стороне людей. Его собирались убить — браконьеры чертовы, как можно уничтожать такую ценную особь?! — хорошо, что у этого парня оказался умный друг, который вовремя уговорил оставить его в живых. И Эрена Йегера передали в нежные и заботливые руки Разведкорпуса… ну ладно, абсолютно не нежные. И не заботливые. А чего трястись, он регенерирует. Хотя, выбив мальчишке зуб, Леви немного погорячился; регенерация регенерацией, но ему же больно. Мы (в основном я) заполучили ручного титана, а потом оказалось, что он такой не один, но остальные далеко не столь дружелюбны, и более того — они были среди нас. Все это время. Они были кадетами, а те двое, что разрушили Стену Мария — вступили в Легион Разведки. Сейчас мы видели лишь один выход — отправиться в Шиганшину и войти в подвал дома Йегеров, где хранится тайна происхождения титанов. И мы решились на это из безысходности. Мы ставили на эту вылазку все. Двести человек отправятся за Стены. Сколько вернется? Больше всего меня мучает именно этот вопрос. Эрвин, Тринадцатый командор, умел — и умеет — жертвовать солдатами, бросая их на смерть и руководствуясь соображениями, что лучше гибель сотни, чем нескольких тысяч. Я так не могла, не хотела и не умела, я всегда стремилась сохранить как можно больше солдат и минимизировать потери. И я допоздна сидела над бумагами, но видела не чертежи и цифры — лица. Кто не вернется? Леви? Коротышка с противным характером и маниакальным стремлением к чистоте, мой лучший друг, несмотря на нашу манеру общения? Эрвин? Лучший командор Разведки за всю ее историю, идейный вдохновитель и еще один мой лучший друг? Я? Странно, что я допускаю смерти всех, кого знаю, и в том числе свою, но не могу вообразить смерть Моблита — моего ассистента, вице-капитана Исследовательского отряда и моего заместителя. Не могу — и все. Он просто всегда рядом. Он просто всегда пытается меня накормить, когда я увлекаюсь настолько, что забываю даже свое имя, не то что необходимость питаться. Он просто всегда настаивает, чтобы я спала — хотя бы изредка. Он просто всегда выдергивает меня за шиворот из пасти титана, пока я заливаюсь веселым смехом, говоря «это было близко». Он просто есть, и я даже не могу сказать, что Моблит — мой друг, как Леви или Эрвин. Нет, не друг, и не кто-то ближе, и не кто-то дальше, он просто… мой? Я снимаю очки и протираю стекла, зная, что Моблит у меня за спиной и вот-вот скажет «майор Зоэ, идите спать». Действительно, не выспаться перед вылазкой — самоубийство. Иду уже, иду…

***

Все летит к чертям. Все летит к чертям, и я в один миг понимаю, что умру, но не в пасти титана — и то неплохо, не так больно будет. Мальчишка собирается обратиться в Колоссального титана, от этого поднимется горячий пар, и мы сгорим, все мы, весь мой отряд. Я всегда была готова умереть, я всегда удивлялась, что жива, я почти не боюсь… — Ханджи! Голос — отчаянный и до невозможности родной, только обычно вместо имени я слышала «майор Зоэ». Я вижу почти безумный взгляд Моблита и он толкает меня, и я куда-то лечу, падаю в сырую темноту, ударяюсь головой, и на какое-то время теряю сознание. Прихожу в себя в темноте, но вверху виден свет. Глаз болит и ничего не видит — то ли травмировала, то ли потеряла. Не страшно, главное, что на месте руки и ноги; всегда больше всего боялась попасть в зубы титану и выжить, утратив конечности. Но мое тело почти целое, и я жива, а свет вверху — вовсе не путь к Раю, а выход из колодца. Я в колодце. Как я оказалась в колодце?.. …о черт. Колосс. Взрыв. Моблит! Сама не понимаю, как выбираюсь из колодца, но выбираюсь, и сразу же мне хочется вернуться обратно и остаться там навеки — я вижу то, чего никогда не хотела бы видеть. Выжженная взрывом земля, разорванные части тел, и я знаю, чьи это тела… И одно тело — не по частям, это уже хорошо, во мне загорается робкая надежда и я, подтянувшись на руках, покидаю колодец. Ступаю на землю и делаю шаг. Русые волосы покрыты пеплом, но это те же волосы. Я узнала бы его всегда и везде — слишком привыкла. Я не верю, что он мертв, я не верю, не хочу верить, он должен жить, я готова хоронить кого угодно, но не его. Опускаюсь на колени рядом с лежащим и осторожно поворачиваю вверх лицом — никакого сопротивления в ответ, но я уверяю себя, что он просто без сознания. Лицо не сожжено — как будто спит. Почему как будто? Он спит! Он в обмороке! Он очнется! …я ничего не понимаю в лечении людей; я всегда изучала титанов, я не умею оказывать первую помощь: разведчикам она либо уже не нужна, либо этим занимаются медики. Я — не медик. Знаю только, что надо проверить пульс, и дрожащей рукой тянусь к чужому запястью, сжимая пальцы — и не чувствую ничего. Прижимаю пальцы уже к шее, на горле всегда ощутима пульсация — ничего. Ничего. Не может быть, только не Моблит, он же… Моблит. Он не может умереть. Кто тогда будет со мной? Кто тогда будет понимать меня не то что с полуслова — с полувзгляда? Кто?.. Из моей груди вырывается громкое рыдание; я понимаю, что он не просто погиб. Он погиб, спасая меня. Он не думал о сохранении собственной жизни, в первую очередь, как всегда, заботясь обо мне. Я не хотела. Я не просила. Какого черта? И кто сейчас плачет, не обращая внимания на боль в раненом глазу — майор Зоэ, которая впервые осознала, что ее люди готовы ради нее умереть? Или Ханджи, которая потеряла самого близкого человека? Неважно. Все неважно. Меня как будто и нет больше — я исчезаю, я растворяюсь, я не хочу быть. Какой смысл, какой толк в моих исследованиях и изобретениях, если я останусь одна? Какой смысл вообще… Какой смысл был сражаться за свободу и посвящать сердца человечеству, если мы все в итоге умирали и умираем, и даже Моблит… Я так и сжимаю его руку, где неощутима нить пульса. Я не хочу отпускать. Я не хочу уходить отсюда, искать остальных и лезть в в дурацкий подвал Йегеров, не хочу ничего знать… Дикость какая-то, майор Ханджи Зоэ, которая не хочет ничего знать. Может, я все же схожу с ума? Я близка к этому, точно, и я рыдаю, не стесняясь — никогда не стеснялась ни плакать, ни смеяться на людях, но здесь нет никого, только я в окружении мертвецов и собственного отчаяния, оно красное и пахнет кровью, гарью и затхлой водой. И я плачу так, как никогда не плакала — горько и бессильно. Я ничего не могу изменить. Я ничего не могла изменить. Последнее, что он произнес — мое имя. Я жмурюсь так, чтобы стало еще больнее — специально. — Моблит…