Забывай

ну давай, ну давай, ну давай, забывай, забывай, забывай только память моя ничего забывать не умеет

У нее больше ничего нет. Столько всего было еще какой-то час назад — планы, мечты, глобальные и мелкие вроде покупки ячменного кофе или выходного в постели с книгой. Был Джеймс, был Гарри, был праздник, любимый с детства: Хэллоуин значил для Лили многое, одновременно веселый и жуткий, магический и таинственный. Были надежды на будущее — робкие и зыбкие, но были, потому что без надежды нельзя и в самые темные времена нужно не забывать обращаться к свету. Было так много всего — осталась только боль. Боль слишком реальна, боль застилает сознание зеленой вспышкой Авады Кедавра, боль рвет сердце на клочья; вместо Лили остается только сгусток боли. Как это могло произойти? Они ведь так старались уберечь Гарри, узнав о Пророчестве, Лили так любила его — своего первого и единственного сына (пока что единственного, у нее могли бы быть еще дети, почему нет?), она видела в Гарри Джеймса, укачивая младенца на руках, но когда тот открывал глазки — Лили видела собственный взгляд. Зеленые. Такие же зеленые. Такие же зеленые, как вспышка Убивающего. Они праздновали Хэллоуин, они смеялись и веселились, они были счастливы, Джеймс показывал Гарри фокусы, Лили присматривала одновременно за ними обоими и за тыквенным пирогом в духовке, собираясь вскоре вынуть его и позвать Джеймса к столу, а Гарри усадить на детский стульчик и рассказать ему сказку про Джека с тыквой вместо головы… Ночь Самайна всегда завораживала Лили — эта ночь принадлежала мертвым. Смерть была страшной сказкой, чем-то нереальным, тем, что происходит с кем угодно, но не с ней и ее близкими. В двадцать один год все бессмертны, особенно молодые жены и матери, неважно, мирное время на дворе или же военное. Лили знала, что творится вокруг, но смерть была для нее известием со страниц Ежедневного Пророка, словами Аластора «МакКиннон была убита», опустевшими лицами людей, которых ранее звали Алисой и Фрэнком Лонгботтомами (живы, но хуже, чем мертвы), разрушенными зданиями и трупами магглов, слезами Молли Уизли по погибшим братьям, но все это относилось не напрямую к Лили. Смерть миновала ее дом до поры, но сегодня девушка встретилась со смертью лицом к лицу. Смерть — это пугающе-уродливое лицо Волдеморта. Смерть — это упавшее тело Джеймса (беги, Лили, я его задержу, хватай Гарри и беги!) как будто они могли убежать Смерть — это волшебная палочка, направленная в лицо малыша Гарри. Смерть — это два отрывисто брошенных слова. Лили не знает больше, что ей делать, и видит смысл только в смерти — не в жизни. Возможно, она смогла бы выдержать гибель Джеймса; думала об этом, не могла не думать в столь темные и опасные времена, но Гарри? Какая мать согласится пережить собственного ребенка? Какая мать сможет жить, видя, как смертоносное заклятие ударяет прямо в маленький лобик, который она целовала всего пару часов (вечность) назад? Лили ведет кончиками пальцев по лбу сына, касается закрытых век. Зеленые… как у нее… и больше никогда не откроются. Появление Северуса кажется ей избавлением, долгожданным и закономерным. Странно, что убил Лили не Волдеморт; с каких пор он щадил кого-то, тем более — грязнокровку? Но, наверное, Снейп получил привилегию (наказание?): право самому убить ее, как друг детства, как лучший ее друг, и как… кто? Неважно, пусть только убьет, пусть делает все, что заблагорассудится, Лили все равно больше не существует. Только бесконечно скорбящая не вдова даже — мать. Северус осторожно касается ее плеча, помогая встать с пола, и на безумную долю секунды Лили чудится, что ничего не было. Ничего не произошло — не ссорилась она с Севом, не слышала отвратительного оскорбления в свой адрес, не соглашалась на свидание с Джеймсом Поттером, не говорила ему «да» у алтаря, не гладила круглый живот и не держала на руках новорожденного младенца. На безумную долю секунды Лили чудится, что она — все еще та беззаботная пятикурсница, и Сев ей нравится, действительно нравится, он ее друг, но может стать кем-то большим, и нет ни его омерзительных друзей, ни увлечений, что Лили противны, ни разных путей, разделяющих их по стороны баррикад. На безумную долю секунды.

ты не умрешь

Лили слышит голос Северуса и это последнее, что остается в ее голове и единственное, что остается в ее памяти. Дальше — темнота, бездонный провал и приятное сонное забытье. Лили качается на морских волнах, Лили лежит на траве, Лили взлетает вверх на качелях, и нет ничего страшного и темного. Нет смертей. Нет погасших глаз мужа за разбитыми стеклами очков, нет мертвого тела сына в ее объятиях, и отчаяния нет. Забудь, Лили. Забывай, Лили Эванс. забывай. Может, этого и не было никогда? Может, это был всего лишь сон?